Смертная казнь в самодержавной России применялась очень ограниченно. Лишь тяжкие государственные преступления могли привести подсудимого к смертному приговору суда. Именно очевидная необходимость осуждения террористов на смерть вызвала запрет в 1878 г. на рассмотрение судом присяжных заседателей дел, связанных с террором. Оправдание 31 марта 1878 г. судом присяжных террористки В.И. Засулич наглядно продемонстрировало администрации, что такой суд не может быть эффективным инструментом подавления политического террора.
Добавить в моё избранное
8 мин, 3 сек 10926
Либерализация общественных отношений, осуществленная в годы царствования Императора Александра Второго, привела к значительному смягчению уголовного законодательства. Телесные наказания были запрещены, фактически оказалась под запретом и смертная казнь за общеуголовные преступления. Даже такие чудовища, как Полуляхов, Антонов — Балдоха, Викторов, Пазульский и пр., на совести которых порой оказывались десятки замученных жертв, не осуждались на смерть.
Последней публичной казнью в общепринятом понимании этого выражения, явилось повешение народовольцев — первомартовцев на Семеновском плацу 3 апреля 1881 г. Как до, так и после нее исполнение приговоров террористам обычно осуществлялось в Иоанновском равелине Петропавловской крепости, либо в Шлиссельбургской крепости (в 1878 — 79 гг. повешены 17 народовольцев, в 1880 г. — еще 5). Эти казни проводились в присутствии специально назначенной для этого комиссиии с последующим уведомлением через газеты. Лишь исключительный характер совершенного «первомартовцами» преступления — убийство Государя Императора — потребовал от властей придания казни характера массового действа.
Следует сказать, что условно «просвещенная» Европа тех лет демонстрировала куда большую кровожадность и черствость нравов. Публичные гильотинирования и повешения украшали быт демократичных европейцев ничуть не меньше театральных премьер, церковных праздников или карнавалов. О линчевании в США даже и упоминать кажется лишним. Сколь диким казалось русскому человеку подобное восприятие казни как«зрелища» хорошо известно всякому, знакомому с отечественной литературой. Наши классики — И. С. Тургенев и Ф. М. Достоевский — в разное время оказавшиеся свидетелями гильотинирования, оставили весьма любопытные рассуждения на эту тему.
Следует упомянуть, что в глубоко структурированном обществе самодержавной России разным сословным группам полагались разные виды казни. Дворяне и кадровые офицеры не могли быть повешены; их расстреливали. Примером того, что эта норма свято соблюдалась может служить казнь в 1882 г. морского офицера, народовольца Н. Е. Суханова; шедшие с ним по «процессу 20 — и» и приговоренные к казни народовольцы были повешены, Суханов же — расстрелян.
Недворяне в случае вынесения смертного приговора должны были быть повешены.
Иногда особым пунктом приговора являлось лишение всех прав состояния. Это означало, что осужденный терял все права, вытекающие из его принадлежности к сословию. Именно поэтому были повешены декабристы; к моменту исполнения приговора они более не были ни дворянами, ни офицерами.
Но несмотря на либерализм суда присяжных и уголовного законодательства, преступников в России все же казнили, и немало. Только происходило это уже на каторге.
Каторга, безусловно, являлась в высшей степени своеобразным явлением российской действительности. Нормы Уголовного уложения, по которым жила вся страна, в условиях каторги не действовали. Официально допускались телесные наказания — порка кнутом или розгами, но главное — каторжанская администрация имела право вынесения смертного приговора.
Наиболее частой причиной казни на каторгах России являлось нападение арестанта на конвой или сотрудников администрации. Попытка побега, если только она не сопровождалась нападением на охрану, могла привести к увеличению срока заключения и телесному наказанию, но никак не казни. Убийство заключенным другого заключенного, даже случаи людоедства, тоже не грозили виновному смертью.
Понятно, что при таком разделении ответственности жизнь каторжанина не стоила порой и 10 копеек (были случаи убийства за такие суммы); администрацию же лучше всяких карцеров и кандалов защищал страх смерти.
По всякому факту нападения на солдат конвоя, тюремных смотрителей, чинов администрации или врачей возбуждалось следствие, которое могло тянуться несколько лет. Его вела местная полиция, подчинявшаяся начальнику каторги. Ему же докладывались результаты расследования, на основании которых он выносил приговор. Судебного процесса в обычном понимании на каторге не существовало. Не назначались представители обвинения, защиты, не было судьи. Это не значит, конечно, что начальник каторги был абсолютно неподконтролен властям; он, разумеется, всегда информировал о происходящем и Министерство юстиции, и Министерство внутренних дел, но следует ясно понимать, что возможности контроля его деятельности из столицы были весьма ограничены и поэтому сам этот контроль зачатую был сугубо формальным. Следует упомянуть, что в ходе рассмотрения дела у начальника каторги, обвиняемый зачастую не вызывался для допроса и никогда не знал о принятом в отношении него решении.
Приговоренный к повешению всегда содержался отдельно от прочих каторжан. Делалось это с единственной целью — оградить окружающих от ярости человека, которому уже нечего терять.
За три дня до казни к приговоренному для напутствия приглашался каторжанский благочинный — священник, являвшийся настоятелем местного прихода.
Последней публичной казнью в общепринятом понимании этого выражения, явилось повешение народовольцев — первомартовцев на Семеновском плацу 3 апреля 1881 г. Как до, так и после нее исполнение приговоров террористам обычно осуществлялось в Иоанновском равелине Петропавловской крепости, либо в Шлиссельбургской крепости (в 1878 — 79 гг. повешены 17 народовольцев, в 1880 г. — еще 5). Эти казни проводились в присутствии специально назначенной для этого комиссиии с последующим уведомлением через газеты. Лишь исключительный характер совершенного «первомартовцами» преступления — убийство Государя Императора — потребовал от властей придания казни характера массового действа.
Следует сказать, что условно «просвещенная» Европа тех лет демонстрировала куда большую кровожадность и черствость нравов. Публичные гильотинирования и повешения украшали быт демократичных европейцев ничуть не меньше театральных премьер, церковных праздников или карнавалов. О линчевании в США даже и упоминать кажется лишним. Сколь диким казалось русскому человеку подобное восприятие казни как«зрелища» хорошо известно всякому, знакомому с отечественной литературой. Наши классики — И. С. Тургенев и Ф. М. Достоевский — в разное время оказавшиеся свидетелями гильотинирования, оставили весьма любопытные рассуждения на эту тему.
Следует упомянуть, что в глубоко структурированном обществе самодержавной России разным сословным группам полагались разные виды казни. Дворяне и кадровые офицеры не могли быть повешены; их расстреливали. Примером того, что эта норма свято соблюдалась может служить казнь в 1882 г. морского офицера, народовольца Н. Е. Суханова; шедшие с ним по «процессу 20 — и» и приговоренные к казни народовольцы были повешены, Суханов же — расстрелян.
Недворяне в случае вынесения смертного приговора должны были быть повешены.
Иногда особым пунктом приговора являлось лишение всех прав состояния. Это означало, что осужденный терял все права, вытекающие из его принадлежности к сословию. Именно поэтому были повешены декабристы; к моменту исполнения приговора они более не были ни дворянами, ни офицерами.
Но несмотря на либерализм суда присяжных и уголовного законодательства, преступников в России все же казнили, и немало. Только происходило это уже на каторге.
Каторга, безусловно, являлась в высшей степени своеобразным явлением российской действительности. Нормы Уголовного уложения, по которым жила вся страна, в условиях каторги не действовали. Официально допускались телесные наказания — порка кнутом или розгами, но главное — каторжанская администрация имела право вынесения смертного приговора.
Наиболее частой причиной казни на каторгах России являлось нападение арестанта на конвой или сотрудников администрации. Попытка побега, если только она не сопровождалась нападением на охрану, могла привести к увеличению срока заключения и телесному наказанию, но никак не казни. Убийство заключенным другого заключенного, даже случаи людоедства, тоже не грозили виновному смертью.
Понятно, что при таком разделении ответственности жизнь каторжанина не стоила порой и 10 копеек (были случаи убийства за такие суммы); администрацию же лучше всяких карцеров и кандалов защищал страх смерти.
По всякому факту нападения на солдат конвоя, тюремных смотрителей, чинов администрации или врачей возбуждалось следствие, которое могло тянуться несколько лет. Его вела местная полиция, подчинявшаяся начальнику каторги. Ему же докладывались результаты расследования, на основании которых он выносил приговор. Судебного процесса в обычном понимании на каторге не существовало. Не назначались представители обвинения, защиты, не было судьи. Это не значит, конечно, что начальник каторги был абсолютно неподконтролен властям; он, разумеется, всегда информировал о происходящем и Министерство юстиции, и Министерство внутренних дел, но следует ясно понимать, что возможности контроля его деятельности из столицы были весьма ограничены и поэтому сам этот контроль зачатую был сугубо формальным. Следует упомянуть, что в ходе рассмотрения дела у начальника каторги, обвиняемый зачастую не вызывался для допроса и никогда не знал о принятом в отношении него решении.
Приговоренный к повешению всегда содержался отдельно от прочих каторжан. Делалось это с единственной целью — оградить окружающих от ярости человека, которому уже нечего терять.
За три дня до казни к приговоренному для напутствия приглашался каторжанский благочинный — священник, являвшийся настоятелем местного прихода.
Страница 1 из 3
