Смертная казнь в самодержавной России применялась очень ограниченно. Лишь тяжкие государственные преступления могли привести подсудимого к смертному приговору суда. Именно очевидная необходимость осуждения террористов на смерть вызвала запрет в 1878 г. на рассмотрение судом присяжных заседателей дел, связанных с террором. Оправдание 31 марта 1878 г. судом присяжных террористки В.И. Засулич наглядно продемонстрировало администрации, что такой суд не может быть эффективным инструментом подавления политического террора.
Добавить в моё избранное
8 мин, 3 сек 10927
Зачастую именно появление священника служило для осужденного свидетельством того, что ему назначен смертный приговор.
Священнику разрешалось оставаться в обществе приговоренного вплоть до самой казни. Единственным ограничением служило лишь желание самого смертника — он мог отказаться от общения в любую минуту. Случаи такого рода отказов исключительно редки (так, известный бандит и убийца Пазульский в ожидании казни не захотел встречаться со священником и даже на эшафоте отказался поцеловать крест. Кстати сказать, ему после этого было объявлено о помиловании).
Обыкновенно в течение всех трех дней приговоренные оставались вместе со священником, словно надеясь, что его общество способно остановить исполнение приговора.
По свидетельствам современников известно, что в эти последние дни резко менялось психическое и психологическое состояние приговоренных. Люди практически переставали спать; лишь немногие могли забыться легким сном, не превышавшим обычно 1 — 1,5 часа в сутки. Правила разрешали смертнику прогулки до захода и он накручивал вместе со священником многие — многие километры в безостановочном движении в выделенной для него части двора. Люди впадали в состояние крайне несвойственного им в обычной обстановке нервного возбуждения, в котором оставались до самой казни. Даже закоренелые безбожники начинали подолгу безостановочно молиться, петь псалмы, вести разговоры о житии святых и загробной жизни. Из речи приговоренных исчезали бранные слова, о матерщине и речи быть не могло.
Точное время и обстоятельства казни никогда не сообщались приговоренным.
Все время, пока с приговоренным оставался священник, конвойные старались не приближаться к ним. Вообще, в свои последние дни смертники делались особенно опасны и всем смотрителям предписывалась особенная бдительность при контактах с ними.
Вечером накануне казни приговоренный получал комплект чистого белья.
Ночью следовали причащение Святых Тайн и исповедь. Обыкновенно уже после этого священник облачался в черную ризу, а смертник одевал полученное накануне чистое белье.
На казнь обычно выводили с рассветом. Точной привязки к часу не существовало; считалось, что смертник имеет право в последний раз увидеть солнечный свет. Понятно, поэтому, что в зависимости от времени года и географической широты места время это могло сильно розниться.
Последней привилегией смертника в этой жизни была возможность умереть именно на рассвете, а не ночью или вечером. На российской каторге приговоренному к казни не полагалось ни последнего ужина с выбором блюд, ни посещения бани накануне, ни даже рюмки водки (после причащения спиртное непозволительно в течение 12 часов, таков православный канон).
Перед эшафотом зачитывалась конфирмация, после чего сразу же начинали бить барабаны. Делалось это для того, чтобы заглушить крики приговоренного. Обычно смертник начинал браниться и выкрикивать проклятия в адрес начальства. Помимо лиц, обязанных присутствовать при казни в силу своего служебного положения (акт подписывали начальник каторги, врач, секретарь канцелярии), к эшафоту обычно сгоняли не менее 100 заключенных. Делалось это для усиления психологического давления на арестантскую массу.
Смертник все это время оставался в кандалах. Лишь после конфирмации его расковывали.
Под барабанный бой приговоренного взводили на эшафот. Часто бывало, что смертники не могли идти, у них отказывали руки и ноги; они ничком валились на землю. Это были типичные случаи истероидного психоза, при котором парализуются двигательные функции, но человек остается полностью в сознании, может говорить и даже кажется спокойным. Такого приговоренного поднимали на эшафот на руках.
Нередко случалось, что в такие минуты падали в обморок конвоиры. Видимо, эта возня у эшафота и в самом деле была очень тяжелым зрелищем.
На эшафоте заключенный поступал в распоряжение палача. Тот набрасывал на смертника саван. Это был огромный мешок, полностью скрывавший человека. Саван выполнял несколько важных функций.
Прежде всего, скрывал от глаз присутствовавших лицо казненного, со всеми теми ужасными симптомами, которыми сопровождается гибель от удушения в петле. Кроме того, нередко в момент казни на виселице у осужденных имело место рефлекторное мочеиспускание (и не только). Крепость нервов и самообладание не имели в данном случае большого значения. Наброшенный саван позволял отчасти скрыть это явление и не превращать глубоко символический акт воздаяния в глумление над телом. И наконец, не имевший рукавов саван позволял палачу легко совладать с любым практически смертником, вздумай тот оказать на эшафоте сколь — нибудь активное сопротивление.
С момента появления смертника на эшафоте, он полностью попадал в руки палача. В самом прямом смысле; набросив саван, палач уже не снимал своих рук с плеч приговоренного. Он подводил казнимого к виселице, набрасывал на шею смазанную салом петлю, заставлял встать на «западню».
Священнику разрешалось оставаться в обществе приговоренного вплоть до самой казни. Единственным ограничением служило лишь желание самого смертника — он мог отказаться от общения в любую минуту. Случаи такого рода отказов исключительно редки (так, известный бандит и убийца Пазульский в ожидании казни не захотел встречаться со священником и даже на эшафоте отказался поцеловать крест. Кстати сказать, ему после этого было объявлено о помиловании).
Обыкновенно в течение всех трех дней приговоренные оставались вместе со священником, словно надеясь, что его общество способно остановить исполнение приговора.
По свидетельствам современников известно, что в эти последние дни резко менялось психическое и психологическое состояние приговоренных. Люди практически переставали спать; лишь немногие могли забыться легким сном, не превышавшим обычно 1 — 1,5 часа в сутки. Правила разрешали смертнику прогулки до захода и он накручивал вместе со священником многие — многие километры в безостановочном движении в выделенной для него части двора. Люди впадали в состояние крайне несвойственного им в обычной обстановке нервного возбуждения, в котором оставались до самой казни. Даже закоренелые безбожники начинали подолгу безостановочно молиться, петь псалмы, вести разговоры о житии святых и загробной жизни. Из речи приговоренных исчезали бранные слова, о матерщине и речи быть не могло.
Точное время и обстоятельства казни никогда не сообщались приговоренным.
Все время, пока с приговоренным оставался священник, конвойные старались не приближаться к ним. Вообще, в свои последние дни смертники делались особенно опасны и всем смотрителям предписывалась особенная бдительность при контактах с ними.
Вечером накануне казни приговоренный получал комплект чистого белья.
Ночью следовали причащение Святых Тайн и исповедь. Обыкновенно уже после этого священник облачался в черную ризу, а смертник одевал полученное накануне чистое белье.
На казнь обычно выводили с рассветом. Точной привязки к часу не существовало; считалось, что смертник имеет право в последний раз увидеть солнечный свет. Понятно, поэтому, что в зависимости от времени года и географической широты места время это могло сильно розниться.
Последней привилегией смертника в этой жизни была возможность умереть именно на рассвете, а не ночью или вечером. На российской каторге приговоренному к казни не полагалось ни последнего ужина с выбором блюд, ни посещения бани накануне, ни даже рюмки водки (после причащения спиртное непозволительно в течение 12 часов, таков православный канон).
Перед эшафотом зачитывалась конфирмация, после чего сразу же начинали бить барабаны. Делалось это для того, чтобы заглушить крики приговоренного. Обычно смертник начинал браниться и выкрикивать проклятия в адрес начальства. Помимо лиц, обязанных присутствовать при казни в силу своего служебного положения (акт подписывали начальник каторги, врач, секретарь канцелярии), к эшафоту обычно сгоняли не менее 100 заключенных. Делалось это для усиления психологического давления на арестантскую массу.
Смертник все это время оставался в кандалах. Лишь после конфирмации его расковывали.
Под барабанный бой приговоренного взводили на эшафот. Часто бывало, что смертники не могли идти, у них отказывали руки и ноги; они ничком валились на землю. Это были типичные случаи истероидного психоза, при котором парализуются двигательные функции, но человек остается полностью в сознании, может говорить и даже кажется спокойным. Такого приговоренного поднимали на эшафот на руках.
Нередко случалось, что в такие минуты падали в обморок конвоиры. Видимо, эта возня у эшафота и в самом деле была очень тяжелым зрелищем.
На эшафоте заключенный поступал в распоряжение палача. Тот набрасывал на смертника саван. Это был огромный мешок, полностью скрывавший человека. Саван выполнял несколько важных функций.
Прежде всего, скрывал от глаз присутствовавших лицо казненного, со всеми теми ужасными симптомами, которыми сопровождается гибель от удушения в петле. Кроме того, нередко в момент казни на виселице у осужденных имело место рефлекторное мочеиспускание (и не только). Крепость нервов и самообладание не имели в данном случае большого значения. Наброшенный саван позволял отчасти скрыть это явление и не превращать глубоко символический акт воздаяния в глумление над телом. И наконец, не имевший рукавов саван позволял палачу легко совладать с любым практически смертником, вздумай тот оказать на эшафоте сколь — нибудь активное сопротивление.
С момента появления смертника на эшафоте, он полностью попадал в руки палача. В самом прямом смысле; набросив саван, палач уже не снимал своих рук с плеч приговоренного. Он подводил казнимого к виселице, набрасывал на шею смазанную салом петлю, заставлял встать на «западню».
Страница 2 из 3
