Тем временем, пока служащие музея восковых фигур Марринера, одетые в одинаковую униформу, выпроваживали за двойные, толстого стекла двери последних посетителей, управляющий у себя в кабинете вел беседу с Раймондом Хьюсоном.
Добавить в моё избранное
15 мин, 49 сек 13753
Сами понимаете, яркий свет тут ни к чему.
Служитель принес кресло.
— Куда мне поставить его, сэр? — Он улыбнулся. — Сюда, чтобы вы смогли перекинуться парой слов с Криппеном, когда вам наскучит просто сидеть? Или в другое место? Выбирайте, сэр.
Хьюсон улыбнулся. Шутка служителя подбодрила его.
— Благодарю, я поставлю его сам. Вначале найду, где тут сквознячок.
— Внизу вы сквознячка не найдете, — заверил Хьюсона служитель, — Спокойной ночи, сэр. Если вам что-то потребуется, я наверху. Не позволяйте им подкрадываться сзади и щекотать вам шею ледяной рукой.
Хьюсон рассмеялся и пожелал служителю спокойной ночи. Все оказалось проще, чем он ожидал.
Он откатил кресло — тяжелое с плюшевой обивкой — чуть в сторону от прохода и повернул его спинкой к восковой фигуре доктора Бордетта. По каким-то необъяснимым причинам доктор Бордетт нравился ему куда меньше прочих экспонатов. Устанавливая кресло, Хьюсон чуть ли не напевал про себя, но когда шаги служителя стихли вдали и уже ни единого звука не нарушало покоя подвала, он неожиданно осознал, что решился на нелегкое испытание.
Тусклый рассеянный свет падал на ряды восковых фигур, которые были вылеплены столь искусно, что издали не представлялось возможным отличить их от живых людей. И мертвая тишина плюс неподвижность делали свое дело. Хьюсону недоставало вздохов, шороха одежды, всех тех шумов, которые кажутся абсолютно естественными при большом скоплении людей, даже если никто и не разговаривает. Но воздух замер, как вода на дне глубокого колодца. Тени не шевелились, ни единого дуновения ветерка не долетало к разгоряченному лицу. Только его тень двигалась, если он шевелил рукой или ногой. «Должно быть, то же самое я чувствовал бы в глубинах моря», — подумал Хьюсон и решил, что использует это сравнение в будущей статье.
Мрачное соседство его не пугало. Восковые фигуры, что их бояться. И эта мысль помогала ему спокойно дожидаться утра. Но в скором времени, однако, ему стали досаждать глаза доктора Бордетта, фигура которого находилась за спиной. Восковой взгляд маленького француза буравил затылок, вызывая неодолимое желание повернуться и посмотреть на доктора.
«Опомнись! — одернул он себя, — Это все нервы. Повернувшись и посмотрев на эту восковую куклу, я распишусь в собственной трусости».
Но другой голос возразил:
«Ты не поворачиваешься потому, что боишься взглянуть на него».
Два голоса безмолвно ссорились две-три секунды, ну а потом Хьюсон чуть развернул кресло и оглянулся.
Среди других застывших фигур восковая копия ужасного доктора-карлика выделялась сразу, может быть, потому, что на нее падал луч света от висящей над ней лампы. Хьюсон еще раз поразился мастерству неизвестного ему ваятеля, сумевшего передать в воске сущность этого маньяка-убийцы, быстро взглянул в застывшие глаза, а после резко отвернулся.
— Он всего лишь восковая фигура, как и другие, — пробормотал Хьюсон себе под нос. — Все вы не из плоти, а из воска.
Все фигуры из воска, но ведь восковые фигуры не могут двигаться! Нет, самого движения он не заметил, но не мог не признаться себе, что за те несколько секунд, что он смотрел на доктора Бордетта, в группе стоящих перед ним фигур произошли определенные изменения. Криппен, к примеру, слегка повернулся влево. А может, подумал Хьюсон, это иллюзия? Просто он сам, поворачиваясь, сдвинул кресло? Журналист глубоко вздохнул, как штангист, готовящийся к поднятию рекордного веса. Он вспомнил слова, которые неоднократно слышал от редакторов, и громко рассмеялся.
— И они еще смели говорить, что у меня нет воображения!
Хьюсон раскрыл блокнот и быстро записал:
«Могильная тишина и окаменелость фигур. Словно попал на дно моря. Гипнотические глаза доктора Бордетта. Такое чувство что, фигуры двигаются, когда на них не смотришь».
Он закрыл блокнот и воровато глянул через правое плечо. Движения не услышал, не увидел, но шестое чувство подсказывало ему: было, что-то было. А Лефрой нахально улыбался ему в глаза: «Это не я! Я не шевелился!»
Разумеется, он не шевелился. Ни он, ни другие. Просто разыгрались нервы. Или нет? Разве Криппен не двинулся вновь, пока он смотрел в другую сторону? Нельзя доверять этому проходимцу! Стоит отвести глаза, как он пользуется этим, чтобы поменять позу. И остальные делают то же самое! Хьюсон оторвался от кресла. Он уходит. Не будет он проводить ночь среди восковых фигур, которые двигаются, когда на них не смотрят.
… И вновь сел. Трусливо и абсурдно. Это восковые фигуры, и они не способны двигаться. Главное, помнить об этом, и тогда все будет хорошо. Но отчего ему так неспокойно? Словно нечто, находящееся за границами разума, носится в застывшем воздухе, не нарушая его тишины.
Вновь он обернулся, чтобы встретиться с мягким и одновременно мрачным взглядом доктора Бордетта. После мгновенно глянул на Криппена.
Служитель принес кресло.
— Куда мне поставить его, сэр? — Он улыбнулся. — Сюда, чтобы вы смогли перекинуться парой слов с Криппеном, когда вам наскучит просто сидеть? Или в другое место? Выбирайте, сэр.
Хьюсон улыбнулся. Шутка служителя подбодрила его.
— Благодарю, я поставлю его сам. Вначале найду, где тут сквознячок.
— Внизу вы сквознячка не найдете, — заверил Хьюсона служитель, — Спокойной ночи, сэр. Если вам что-то потребуется, я наверху. Не позволяйте им подкрадываться сзади и щекотать вам шею ледяной рукой.
Хьюсон рассмеялся и пожелал служителю спокойной ночи. Все оказалось проще, чем он ожидал.
Он откатил кресло — тяжелое с плюшевой обивкой — чуть в сторону от прохода и повернул его спинкой к восковой фигуре доктора Бордетта. По каким-то необъяснимым причинам доктор Бордетт нравился ему куда меньше прочих экспонатов. Устанавливая кресло, Хьюсон чуть ли не напевал про себя, но когда шаги служителя стихли вдали и уже ни единого звука не нарушало покоя подвала, он неожиданно осознал, что решился на нелегкое испытание.
Тусклый рассеянный свет падал на ряды восковых фигур, которые были вылеплены столь искусно, что издали не представлялось возможным отличить их от живых людей. И мертвая тишина плюс неподвижность делали свое дело. Хьюсону недоставало вздохов, шороха одежды, всех тех шумов, которые кажутся абсолютно естественными при большом скоплении людей, даже если никто и не разговаривает. Но воздух замер, как вода на дне глубокого колодца. Тени не шевелились, ни единого дуновения ветерка не долетало к разгоряченному лицу. Только его тень двигалась, если он шевелил рукой или ногой. «Должно быть, то же самое я чувствовал бы в глубинах моря», — подумал Хьюсон и решил, что использует это сравнение в будущей статье.
Мрачное соседство его не пугало. Восковые фигуры, что их бояться. И эта мысль помогала ему спокойно дожидаться утра. Но в скором времени, однако, ему стали досаждать глаза доктора Бордетта, фигура которого находилась за спиной. Восковой взгляд маленького француза буравил затылок, вызывая неодолимое желание повернуться и посмотреть на доктора.
«Опомнись! — одернул он себя, — Это все нервы. Повернувшись и посмотрев на эту восковую куклу, я распишусь в собственной трусости».
Но другой голос возразил:
«Ты не поворачиваешься потому, что боишься взглянуть на него».
Два голоса безмолвно ссорились две-три секунды, ну а потом Хьюсон чуть развернул кресло и оглянулся.
Среди других застывших фигур восковая копия ужасного доктора-карлика выделялась сразу, может быть, потому, что на нее падал луч света от висящей над ней лампы. Хьюсон еще раз поразился мастерству неизвестного ему ваятеля, сумевшего передать в воске сущность этого маньяка-убийцы, быстро взглянул в застывшие глаза, а после резко отвернулся.
— Он всего лишь восковая фигура, как и другие, — пробормотал Хьюсон себе под нос. — Все вы не из плоти, а из воска.
Все фигуры из воска, но ведь восковые фигуры не могут двигаться! Нет, самого движения он не заметил, но не мог не признаться себе, что за те несколько секунд, что он смотрел на доктора Бордетта, в группе стоящих перед ним фигур произошли определенные изменения. Криппен, к примеру, слегка повернулся влево. А может, подумал Хьюсон, это иллюзия? Просто он сам, поворачиваясь, сдвинул кресло? Журналист глубоко вздохнул, как штангист, готовящийся к поднятию рекордного веса. Он вспомнил слова, которые неоднократно слышал от редакторов, и громко рассмеялся.
— И они еще смели говорить, что у меня нет воображения!
Хьюсон раскрыл блокнот и быстро записал:
«Могильная тишина и окаменелость фигур. Словно попал на дно моря. Гипнотические глаза доктора Бордетта. Такое чувство что, фигуры двигаются, когда на них не смотришь».
Он закрыл блокнот и воровато глянул через правое плечо. Движения не услышал, не увидел, но шестое чувство подсказывало ему: было, что-то было. А Лефрой нахально улыбался ему в глаза: «Это не я! Я не шевелился!»
Разумеется, он не шевелился. Ни он, ни другие. Просто разыгрались нервы. Или нет? Разве Криппен не двинулся вновь, пока он смотрел в другую сторону? Нельзя доверять этому проходимцу! Стоит отвести глаза, как он пользуется этим, чтобы поменять позу. И остальные делают то же самое! Хьюсон оторвался от кресла. Он уходит. Не будет он проводить ночь среди восковых фигур, которые двигаются, когда на них не смотрят.
… И вновь сел. Трусливо и абсурдно. Это восковые фигуры, и они не способны двигаться. Главное, помнить об этом, и тогда все будет хорошо. Но отчего ему так неспокойно? Словно нечто, находящееся за границами разума, носится в застывшем воздухе, не нарушая его тишины.
Вновь он обернулся, чтобы встретиться с мягким и одновременно мрачным взглядом доктора Бордетта. После мгновенно глянул на Криппена.
Страница 3 из 5
