Россия, 1825 год, Новгородская губерния… Военные поселения, рожденные фантазией генерала от артиллерии Алексея Андреевича Аракчеева, явились, пожалуй, первым земным воплощением коммунистического «Города-солнца», в котором волею их создателя оказались уничтожены различия между трудом физическим и умственным, военной службой и крепостной зависимостью, между городом и деревней. Мызы, мельницы, амбары, арсеналы, школы, цейхгаузы — все постройки военных поселений выкрашивались в уставной желтый цвет; поселки были разбиты на прямолинейные улицы, точно военные городки.
Добавить в моё избранное
63 мин, 18 сек 8586
То, что потом Антоновы отказались от этого оговора для Клейнмихеля значения уже не имело: богатая Константинова, жена управляющего банком, великолепно подходила на роль агитатора и организатора дворовых людей. Разумеется, по мысли Клейнмихеля отнюдь не она была центральной фигурой заговора, но Константинова поддерживала связь с главными заговорщиками в столице. И тот факт, что исправник Лялин уже после вынесения приговора сделал попытку спасти Дарью Константинову от суда, свидетельствовало о том, что столичные заговорщики не оставили ее без опеки!
Таков примерно был ход мысли генерала Клейнмихеля, когда он 16 октября потребовал медицинского освидетельствования Дарьи Константиновой. Осмотр женщины акушером привел к результату однозначному: Константинова отнюдь не была беременна! Клейнмихель возликовал (ага, вот он — хвостик заговора!) и потребовал вызова на допрос исправника, штаб-капитана Василия Лялина. Допрос этот проводил лично Клейнмихель, причем в присутствии губернатора и новгородского обер-полицмейстера. Думается, бедный Лялин был потрясен и раздавлен отборной бранью генерала, исправник даже не пытался запираться, а сразу же сослался на письмо Мусина-Пушкина, в котором последний просил понаблюдать, не беременна ли Константинова? Письмо было немедленно отыскано. Ниточка (если это можно так назвать) потянулась к заседателю уголовной палаты. Вызвали на допрос Алексея Мусина-Пушкина, мелкого чиновника 9 класса, совершенно растерявшегося перед представительной комиссией. Он как мог постарался объяснить, что возможная беременность Дарьи Константиновой — это его субъективное восприятие полноты женщины, но Клейнмихель его не слушал, а лишь неистово орал «о сетях зла».
Немедленно уволенные от занимаемых должностей Лялин и Мусин-Пушкин отправились под арест. Исправник был помещен в новгородскую тюрьму, где просидел в общей арестантской камере более двух месяцев. Мусина-Пушкина обер-полицмейстер лично отвез в здание городской полиции, где его сначала содержали под военным караулом (в течение двух недель), а затем перевели в здание земского суда, где Мусин-Пушкин оказался в полной власти полковника Карнеева, подчиненного Аракчеева. Мусин-Пушкин всерьез опасался физической расправы над собой — и не без оснований! — ибо Аракчеев был способен отдавать самые бечеловечные и незаконные приказы. У арестованных в домах были произведены обыски, причем в доме Мусина-Пушкина были взяты все наличные деньги. Полицейкие объяснили эту меру тем, что чиновника можно было подозревать в подготовке побега за границу.
Губернатор вызвал к себе Псковитинова и потребовал нового исследования всего дела, поскольку, мол-де, есть основания полагать, что заговорщики влияли на ход расследования. Можно представить удивление Псковитинова, практически закончившего к тому времени следствие, вдруг узнающего о неких мифических «высокопоставленных заговорщиках» и«столичных связях» несчастных крепостных! Началось новое расследование с участием тех же самых следователей. Все это делалось с таким видом, будто прежнего следствия не было вовсе и никто даже не попытался объяснить в чем причина этого странного казуса. Хотя никто и не говорил вслух, но всем было понятно без слов: генератор идей — генерал Клейнмихель — жаждет славы на поприще разоблачения заговоров. Со второй половины октября 1825 г. в«деле Анастасии Шумской» появляется нечто оруэлловское, откровенно-параноидальное, явно полубредовое, но такое, над чем нельзя было вслух посмеяться и от чего нельзя было просто отмахнуться.
Примечательно, что сама Дарья Константинова при ее передопросах справедливо указывала на то, что никогда и никому не говорила о своей беременности и не просила из-за нее снисхождения. Вся эта история случилась потому единственно, что Мусин-Пушкин побоялся нарушить закон, который избавлял беременных женщин от телесных наказаний. То же, что медицинское освидетельствование Дарьи Константиновой не было произведено немедленно после рапорта исправника Лялина, можно было расценивать как обычную волокиту и присущую тюремной системе того времени нерасторопность. Во всяком случае головотяпство тюремного начальства представляется куда более убедительным объяснением этому, нежели некий «столичный заговор».
Между тем, возникшее при прямом участии Клейнмихеля новое расследование («об умышленном ходатайстве за преступницу Константинову») стало стремительно расширяться и обрастать все более пугающими подробностями. Сначала был арестован секретарь новгородского земского суда Лесков. Вина его состоялав том, что он посоветовал исправнику Лялину не замалчивать беременность Константиновой (если таковая подтвердится), а официально доложить об этом гражданскому Губернатору Жеребцову, дабы тот данной ему властью решал как быть дальше. Совет этот следует признать совершенно разумным, он не содержал в себе ничего противозаконного и невозможно понять, почему Клейнмихель так неистово отреагировал: генерал объявил чиновника «важным заговорщиком» и Лесков, как и Мусин-Пушкин, был туи же заточен в одной из камер в здании суда, где и просидел две недели под караулом.
Таков примерно был ход мысли генерала Клейнмихеля, когда он 16 октября потребовал медицинского освидетельствования Дарьи Константиновой. Осмотр женщины акушером привел к результату однозначному: Константинова отнюдь не была беременна! Клейнмихель возликовал (ага, вот он — хвостик заговора!) и потребовал вызова на допрос исправника, штаб-капитана Василия Лялина. Допрос этот проводил лично Клейнмихель, причем в присутствии губернатора и новгородского обер-полицмейстера. Думается, бедный Лялин был потрясен и раздавлен отборной бранью генерала, исправник даже не пытался запираться, а сразу же сослался на письмо Мусина-Пушкина, в котором последний просил понаблюдать, не беременна ли Константинова? Письмо было немедленно отыскано. Ниточка (если это можно так назвать) потянулась к заседателю уголовной палаты. Вызвали на допрос Алексея Мусина-Пушкина, мелкого чиновника 9 класса, совершенно растерявшегося перед представительной комиссией. Он как мог постарался объяснить, что возможная беременность Дарьи Константиновой — это его субъективное восприятие полноты женщины, но Клейнмихель его не слушал, а лишь неистово орал «о сетях зла».
Немедленно уволенные от занимаемых должностей Лялин и Мусин-Пушкин отправились под арест. Исправник был помещен в новгородскую тюрьму, где просидел в общей арестантской камере более двух месяцев. Мусина-Пушкина обер-полицмейстер лично отвез в здание городской полиции, где его сначала содержали под военным караулом (в течение двух недель), а затем перевели в здание земского суда, где Мусин-Пушкин оказался в полной власти полковника Карнеева, подчиненного Аракчеева. Мусин-Пушкин всерьез опасался физической расправы над собой — и не без оснований! — ибо Аракчеев был способен отдавать самые бечеловечные и незаконные приказы. У арестованных в домах были произведены обыски, причем в доме Мусина-Пушкина были взяты все наличные деньги. Полицейкие объяснили эту меру тем, что чиновника можно было подозревать в подготовке побега за границу.
Губернатор вызвал к себе Псковитинова и потребовал нового исследования всего дела, поскольку, мол-де, есть основания полагать, что заговорщики влияли на ход расследования. Можно представить удивление Псковитинова, практически закончившего к тому времени следствие, вдруг узнающего о неких мифических «высокопоставленных заговорщиках» и«столичных связях» несчастных крепостных! Началось новое расследование с участием тех же самых следователей. Все это делалось с таким видом, будто прежнего следствия не было вовсе и никто даже не попытался объяснить в чем причина этого странного казуса. Хотя никто и не говорил вслух, но всем было понятно без слов: генератор идей — генерал Клейнмихель — жаждет славы на поприще разоблачения заговоров. Со второй половины октября 1825 г. в«деле Анастасии Шумской» появляется нечто оруэлловское, откровенно-параноидальное, явно полубредовое, но такое, над чем нельзя было вслух посмеяться и от чего нельзя было просто отмахнуться.
Примечательно, что сама Дарья Константинова при ее передопросах справедливо указывала на то, что никогда и никому не говорила о своей беременности и не просила из-за нее снисхождения. Вся эта история случилась потому единственно, что Мусин-Пушкин побоялся нарушить закон, который избавлял беременных женщин от телесных наказаний. То же, что медицинское освидетельствование Дарьи Константиновой не было произведено немедленно после рапорта исправника Лялина, можно было расценивать как обычную волокиту и присущую тюремной системе того времени нерасторопность. Во всяком случае головотяпство тюремного начальства представляется куда более убедительным объяснением этому, нежели некий «столичный заговор».
Между тем, возникшее при прямом участии Клейнмихеля новое расследование («об умышленном ходатайстве за преступницу Константинову») стало стремительно расширяться и обрастать все более пугающими подробностями. Сначала был арестован секретарь новгородского земского суда Лесков. Вина его состоялав том, что он посоветовал исправнику Лялину не замалчивать беременность Константиновой (если таковая подтвердится), а официально доложить об этом гражданскому Губернатору Жеребцову, дабы тот данной ему властью решал как быть дальше. Совет этот следует признать совершенно разумным, он не содержал в себе ничего противозаконного и невозможно понять, почему Клейнмихель так неистово отреагировал: генерал объявил чиновника «важным заговорщиком» и Лесков, как и Мусин-Пушкин, был туи же заточен в одной из камер в здании суда, где и просидел две недели под караулом.
Страница 12 из 19
