Россия, 1825 год, Новгородская губерния… Военные поселения, рожденные фантазией генерала от артиллерии Алексея Андреевича Аракчеева, явились, пожалуй, первым земным воплощением коммунистического «Города-солнца», в котором волею их создателя оказались уничтожены различия между трудом физическим и умственным, военной службой и крепостной зависимостью, между городом и деревней. Мызы, мельницы, амбары, арсеналы, школы, цейхгаузы — все постройки военных поселений выкрашивались в уставной желтый цвет; поселки были разбиты на прямолинейные улицы, точно военные городки.
Добавить в моё избранное
63 мин, 18 сек 8577
Есть упоминания о том, будто ножом оказались разрезаны губы и язык Шумской, но так ли это было на самом деле доподлинно неизвестно. Во всяком случае, официальные следственные документы, упоминая о ранах на шее, животе, груди, пальцах рук ничего не сообщали о повреждениях лица.
Самообладание, которое незадолго до того сумел восстановить Аракчеев, вновь покинуло графа едва только он приблизился к телу своей любовницы. Он впал в состояние полнейшей невменяемости и казался со стороны человеком, лишившимся разума: Аракчеев повалился на гроб, разорвал на себе платье, схватил окровавленный платок своей домоправительницы и принялся метаться с ним по комнатам. Рыдания его перемежались воплями, типа, «режьте меня живого!» ни к кому конкретно не обращенными. В таком умопомрачении он пробыл фактически сутки и за это время ничего не выпил и не съел. Понятно, что никаких рассудительных мер, направленных на открытие преступников, он в таком состоянии предпринять не мог.
Поэтому первые усилия по расследованию загадочного убийства приложил полковник фон Фрикен. Он распорядился немедленно заковать в кандалы и поместить в тюрьму всю дворню, бывшую в подчинении Анастасии Федоровны. Тюрьма у Аракчеева была своя, частная; ее называли на французский манер «эдикюль» и помещалась она в глубине того самого прекрасного сада, вид на который открывался с веранды Анастасии Федоровны. По команде полковника в«эдикюль» отправились 24 человека, закованные по рукам и ногам.
Специальным письмом полковник поставил в известность о совершившемся преступлении новгородского гражданского Губернатора Дмитрия Сергеевича Жеребцова. Тот немедленно ответил, что лично прибудет в Грузино, дабы засвидетельствовать свои соболезнования графу Аракчееву, а пока же вперед себя посылает советника Псковитинова, которому и надлежит заняться расследованием чрезвычайного происшествия.
Розыск виновных не обещал особых затруднений. Одна из трех комнатных девушек погибшей домоправительницы — 21-летняя Прасковья Антонова — еще до приезда Аракчеева безо всяких внешних побуждений призналась в том, что зарезала собственноручно спящую хозяйку. Эти слова слышала многочисленная дворня, это же признание Прасковья повторила перед лицом онемевшего от ярости графа, когда он самолично взялся «разбираться» с дворней. Вместе с тем, ряд моментов уже в первый день розысков показался подозрителен как фон Фрикену, так и самому Аракчееву.
Во-первых, общинный голова Шишкин рассказал начальникам о том, что сразу же после обнаружения тела Настасьи Федоровны ее кухмистер (заведующий складом) Иван Аникеев жестоко избил старшую из комнатных девушек — 30-летнюю Аксинью Семенову. Избиение это показалось Аракчееву довольно странным, поскольку по словам Прасковьи Антоновой она нарочно удалила из «флигеля» Аксинью Семенову, придумав ей поручение от имени хозяйки. Семеновой, якобы, следовало выйти к садовникам и распорядиться насчет посадки кустов в саду. Садовники подтверждали факт появления в саду Семеновой и разговор с нею по поводу посадок. Кухмистер Аникеев пользовался полным доверием погибшей домоправительницы, но когда Аракчеев обратился к нему за разъяснениями, тот не смог внятно объяснить своей расправы над Семеновой. У графа сложилось мнение, что Аникеев чего-то недоговаривает и это еще больше взвинтило Аракчеева.
Во-вторых, весьма странно выглядело то, что никто из дворни, якобы, не слышал ничего подозрительного вплоть до момента обнаружения тела погибшей. Осмотр места преступления не оставлял сомнений в том, что Шумская отчаянно сопротивлялась напавшему на нее. Трудно было представить, чтобы смертельная схватка не сопровождалась криками и призывами помощи. Оконные рамы были одинарными, поскольку в начале сентября еще не успели вставить вторые рамы для зимнего утепления. Казалось невероятным, чтобы крик, исходящий из комнаты на первом этаже, не был услышан кем-то из дворни — теми же садовниками, разговаривавшими с Семеновой перед домом.
В-третьих, при осмотре места преступления был найден большой окровавленный нож, очевидно, послуживший орудием убийства. Подобный нож не мог находиться в распоряжении комнатных девушек — его можно было добыть только на кухне. Исходя из этого соображения представлялось вероятным, что Прасковья Антонова имела сообщника или сообщников, предоставивших в ее распоряжение большой мясницкий нож.
Эти доводы заставляли графа смотреть на свою дворню с крайним недоверием и подозревать предварительный сговор нескольких лиц, т. е. — заговор. В качестве цели заговора Аракчеев увидел… самого себя. Это может показаться неожиданным и никак не согласующимся со здравым смыслом, но в своем письме Императору Александру Первому граф через несколько дней многозначительно обронит: «можно еще кажется заключать, что смертоубица имел помышление и обо мне». Тезис этот не выдерживает никакой критики, но к нему Аракчеев возвращался в дальнейшем еще не раз.
Вообще, события в Грузине 10 сентября 1825 г.
Самообладание, которое незадолго до того сумел восстановить Аракчеев, вновь покинуло графа едва только он приблизился к телу своей любовницы. Он впал в состояние полнейшей невменяемости и казался со стороны человеком, лишившимся разума: Аракчеев повалился на гроб, разорвал на себе платье, схватил окровавленный платок своей домоправительницы и принялся метаться с ним по комнатам. Рыдания его перемежались воплями, типа, «режьте меня живого!» ни к кому конкретно не обращенными. В таком умопомрачении он пробыл фактически сутки и за это время ничего не выпил и не съел. Понятно, что никаких рассудительных мер, направленных на открытие преступников, он в таком состоянии предпринять не мог.
Поэтому первые усилия по расследованию загадочного убийства приложил полковник фон Фрикен. Он распорядился немедленно заковать в кандалы и поместить в тюрьму всю дворню, бывшую в подчинении Анастасии Федоровны. Тюрьма у Аракчеева была своя, частная; ее называли на французский манер «эдикюль» и помещалась она в глубине того самого прекрасного сада, вид на который открывался с веранды Анастасии Федоровны. По команде полковника в«эдикюль» отправились 24 человека, закованные по рукам и ногам.
Специальным письмом полковник поставил в известность о совершившемся преступлении новгородского гражданского Губернатора Дмитрия Сергеевича Жеребцова. Тот немедленно ответил, что лично прибудет в Грузино, дабы засвидетельствовать свои соболезнования графу Аракчееву, а пока же вперед себя посылает советника Псковитинова, которому и надлежит заняться расследованием чрезвычайного происшествия.
Розыск виновных не обещал особых затруднений. Одна из трех комнатных девушек погибшей домоправительницы — 21-летняя Прасковья Антонова — еще до приезда Аракчеева безо всяких внешних побуждений призналась в том, что зарезала собственноручно спящую хозяйку. Эти слова слышала многочисленная дворня, это же признание Прасковья повторила перед лицом онемевшего от ярости графа, когда он самолично взялся «разбираться» с дворней. Вместе с тем, ряд моментов уже в первый день розысков показался подозрителен как фон Фрикену, так и самому Аракчееву.
Во-первых, общинный голова Шишкин рассказал начальникам о том, что сразу же после обнаружения тела Настасьи Федоровны ее кухмистер (заведующий складом) Иван Аникеев жестоко избил старшую из комнатных девушек — 30-летнюю Аксинью Семенову. Избиение это показалось Аракчееву довольно странным, поскольку по словам Прасковьи Антоновой она нарочно удалила из «флигеля» Аксинью Семенову, придумав ей поручение от имени хозяйки. Семеновой, якобы, следовало выйти к садовникам и распорядиться насчет посадки кустов в саду. Садовники подтверждали факт появления в саду Семеновой и разговор с нею по поводу посадок. Кухмистер Аникеев пользовался полным доверием погибшей домоправительницы, но когда Аракчеев обратился к нему за разъяснениями, тот не смог внятно объяснить своей расправы над Семеновой. У графа сложилось мнение, что Аникеев чего-то недоговаривает и это еще больше взвинтило Аракчеева.
Во-вторых, весьма странно выглядело то, что никто из дворни, якобы, не слышал ничего подозрительного вплоть до момента обнаружения тела погибшей. Осмотр места преступления не оставлял сомнений в том, что Шумская отчаянно сопротивлялась напавшему на нее. Трудно было представить, чтобы смертельная схватка не сопровождалась криками и призывами помощи. Оконные рамы были одинарными, поскольку в начале сентября еще не успели вставить вторые рамы для зимнего утепления. Казалось невероятным, чтобы крик, исходящий из комнаты на первом этаже, не был услышан кем-то из дворни — теми же садовниками, разговаривавшими с Семеновой перед домом.
В-третьих, при осмотре места преступления был найден большой окровавленный нож, очевидно, послуживший орудием убийства. Подобный нож не мог находиться в распоряжении комнатных девушек — его можно было добыть только на кухне. Исходя из этого соображения представлялось вероятным, что Прасковья Антонова имела сообщника или сообщников, предоставивших в ее распоряжение большой мясницкий нож.
Эти доводы заставляли графа смотреть на свою дворню с крайним недоверием и подозревать предварительный сговор нескольких лиц, т. е. — заговор. В качестве цели заговора Аракчеев увидел… самого себя. Это может показаться неожиданным и никак не согласующимся со здравым смыслом, но в своем письме Императору Александру Первому граф через несколько дней многозначительно обронит: «можно еще кажется заключать, что смертоубица имел помышление и обо мне». Тезис этот не выдерживает никакой критики, но к нему Аракчеев возвращался в дальнейшем еще не раз.
Вообще, события в Грузине 10 сентября 1825 г.
Страница 3 из 19
