История Российской Империи знает такое необычное (пожалуй, даже уникальное) явление как тюрьмы при православных монастырях. Заточение в подобную тюрьму, широко распространенное вплоть до 19-го столетия, было не в пример тяжелее каторжных работ.
Добавить в моё избранное
40 мин, 5 сек 7881
Последние вообще были бедой монастырских казематов. Известна история о том, как один из караульных стрельцов, увидев, что посаженного в земляную тюрьму Ивана Салтыкова заедают крысы, передал тому палку — для обороны. Только задумайтесь! Даже сердце сурового тюремщика дрогнуло ))), когда он увидел, что же творится в застенке… Тюремщик, кстати, за свою христианскую доброту жестоко поплатился: когда начальство узнало о происшедшем его «пороли плетьми нещадно». Этот маленький эпизод весьма красноречиво иллюстрирует свирепые нравы того времени.
Как правило, секретные узники и питались хуже прочих. Их рацион (если это особо не оговаривалось) приравнивался к довольствию паломника, которое во все времена было скуднее, чем у монахов. Иногда, правда, допускалось особое питание заключенного, но практика эта появилась со второй половины 18-го столетия и не стала всеобщей.
В царствование Петра Первого тюрьма Соловецкого монастыря, пожалуй, впервые за свою историю сделалась тюрьмой действительно политической. В 1708 г. туда были сосланы три человека, имевшие непосредственное отношение к борьбе Мазепы и Кочубея. Напомним, недальновидный и неумный Государь выдал своего сторонника Кочубея на расправу Мазепе. Три ближайших сподвижника Кочубея (поп Иван Святайло, его сын Иван и иеромонах Никанор) повелением державного самодура были отправлены на Соловки. Через полгода Мазепа благополучно предал Петра Первого и последний понял свою ошибку, в результате чего невинно пострадавшие были освобождены.
Типичным «узником по делам веры» был и другой заключенный петровской поры — еврей Матфей Никифоров. Этот иудей принял православное крещение под именем Иван, а затем перекрестился в Матфея. По факту двойного крещения Патриаршим приказом было возбуждено расследование, в результате чего Никифорова били плетьми«без пощады» и сослали в Соловецкий монастырь.
В 1721 г. в подземной тюрьме Соловецкого монастыря появился игумен Мошногорского монастыря Иосаф. Вина монаха состояла в том, что он «впал в раскол» (другими словами, склонился к Православию в доникониановском виде), а также обличал реформы Петра Первого.
Вообще, история игумена Иосафа наглядно подтверждает тезис о существовании широкой внутренней оппозиции Петру Первому и его реформам. Преклонение перед Западом, которое открыто демонстрировал Государь, вызывало неприятие не только значительной части дворянства, но и клира. Петр Первый не случайно выдвигал священников из Малороссии, ибо выходцам из центральной России он верить не мог.
Через несколько лет игумену Иосафу удалось добиться ослабления режима содержания и его выпустили из подземной тюрьмы. Некоторое время он работал на самых изнурительных монастырских работах, а потом умудрился бежать.
Будучи в бегах, он вступил в контакт с монахами других монастырей, в оппозиционном настроении которых был уверен. Возможно, если бы игумен этого не сделал, то смог бы дожить жизнь в тиши и покое, но это было ему не суждено. В 1728 г. он был арестован «за важные вины» с группой монахов разных монастырей. После пыток в Тайной канцелярии игумен Иосаф, священник Феодор Ефимов и инок Феогност (казначей Троице-Сергиева монастыря) были доставлены на Соловки. В сопроводительном документе архимандриту монастыря предписывалось обеспечить такой режим содержания этих узников:«держать в самых крепких тюрьмах порознь, их не выпущая, к ним никого не впущая и ни в чем им не верить».
Игумен Иосаф провел в каземате закованным в кандалы 15 лет. В 1743 г., истощив, видимо, все душевные силы, он объявил караулу «слово и дело». Это выражение означало готовность сообщить информацию государственной важности чиновнику, уполномоченному ее выслушать (в 16-18 вв. это были штатные сотрудники Преображенского приказа либо Тайной канцелярии и никто иной, кроме них). А потому игумена надлежало вывезти с Соловков в Петербург для дачи показаний. На это, видимо, узник и рассчитывал.
Но к тому времени попытки заключенных объявлять «слово и дело» стали своего рода традицией. По тюрьмам и каторгам Российской Империи было распространено указание не верить такого рода заявлениям и узников в столицу не направлять. Когда игумену Иосафу объявили, что в Тайную канцелярию его не повезут, он стал упорствовать и настаивать на своем желании сообщить некую государственную тайну. Караул его не слушал и игумен, дабы показать всем важность своей информации, заявил, что знает о некоем кладе, закопаном в Малороссии, за Днепром.
Терпение начальника карула на этом, видимо, истощилось и он приказал выпороть заключенного плетьми. Такой «способ вразумления» был весьма распространен в то время даже в монастырях. Игумен после порки не оправился и вскоре умер. Ничего удивительного в подобном исходе не было, если вспомнить в каких условиях содержались узники.
Но это произошло, напомним, в 1743 г.
До той же поры довольно долгое время «слово и дело», объявленное каторжанами и узниками тюрем, к рассмотрению принималось.
Как правило, секретные узники и питались хуже прочих. Их рацион (если это особо не оговаривалось) приравнивался к довольствию паломника, которое во все времена было скуднее, чем у монахов. Иногда, правда, допускалось особое питание заключенного, но практика эта появилась со второй половины 18-го столетия и не стала всеобщей.
В царствование Петра Первого тюрьма Соловецкого монастыря, пожалуй, впервые за свою историю сделалась тюрьмой действительно политической. В 1708 г. туда были сосланы три человека, имевшие непосредственное отношение к борьбе Мазепы и Кочубея. Напомним, недальновидный и неумный Государь выдал своего сторонника Кочубея на расправу Мазепе. Три ближайших сподвижника Кочубея (поп Иван Святайло, его сын Иван и иеромонах Никанор) повелением державного самодура были отправлены на Соловки. Через полгода Мазепа благополучно предал Петра Первого и последний понял свою ошибку, в результате чего невинно пострадавшие были освобождены.
Типичным «узником по делам веры» был и другой заключенный петровской поры — еврей Матфей Никифоров. Этот иудей принял православное крещение под именем Иван, а затем перекрестился в Матфея. По факту двойного крещения Патриаршим приказом было возбуждено расследование, в результате чего Никифорова били плетьми«без пощады» и сослали в Соловецкий монастырь.
В 1721 г. в подземной тюрьме Соловецкого монастыря появился игумен Мошногорского монастыря Иосаф. Вина монаха состояла в том, что он «впал в раскол» (другими словами, склонился к Православию в доникониановском виде), а также обличал реформы Петра Первого.
Вообще, история игумена Иосафа наглядно подтверждает тезис о существовании широкой внутренней оппозиции Петру Первому и его реформам. Преклонение перед Западом, которое открыто демонстрировал Государь, вызывало неприятие не только значительной части дворянства, но и клира. Петр Первый не случайно выдвигал священников из Малороссии, ибо выходцам из центральной России он верить не мог.
Через несколько лет игумену Иосафу удалось добиться ослабления режима содержания и его выпустили из подземной тюрьмы. Некоторое время он работал на самых изнурительных монастырских работах, а потом умудрился бежать.
Будучи в бегах, он вступил в контакт с монахами других монастырей, в оппозиционном настроении которых был уверен. Возможно, если бы игумен этого не сделал, то смог бы дожить жизнь в тиши и покое, но это было ему не суждено. В 1728 г. он был арестован «за важные вины» с группой монахов разных монастырей. После пыток в Тайной канцелярии игумен Иосаф, священник Феодор Ефимов и инок Феогност (казначей Троице-Сергиева монастыря) были доставлены на Соловки. В сопроводительном документе архимандриту монастыря предписывалось обеспечить такой режим содержания этих узников:«держать в самых крепких тюрьмах порознь, их не выпущая, к ним никого не впущая и ни в чем им не верить».
Игумен Иосаф провел в каземате закованным в кандалы 15 лет. В 1743 г., истощив, видимо, все душевные силы, он объявил караулу «слово и дело». Это выражение означало готовность сообщить информацию государственной важности чиновнику, уполномоченному ее выслушать (в 16-18 вв. это были штатные сотрудники Преображенского приказа либо Тайной канцелярии и никто иной, кроме них). А потому игумена надлежало вывезти с Соловков в Петербург для дачи показаний. На это, видимо, узник и рассчитывал.
Но к тому времени попытки заключенных объявлять «слово и дело» стали своего рода традицией. По тюрьмам и каторгам Российской Империи было распространено указание не верить такого рода заявлениям и узников в столицу не направлять. Когда игумену Иосафу объявили, что в Тайную канцелярию его не повезут, он стал упорствовать и настаивать на своем желании сообщить некую государственную тайну. Караул его не слушал и игумен, дабы показать всем важность своей информации, заявил, что знает о некоем кладе, закопаном в Малороссии, за Днепром.
Терпение начальника карула на этом, видимо, истощилось и он приказал выпороть заключенного плетьми. Такой «способ вразумления» был весьма распространен в то время даже в монастырях. Игумен после порки не оправился и вскоре умер. Ничего удивительного в подобном исходе не было, если вспомнить в каких условиях содержались узники.
Но это произошло, напомним, в 1743 г.
До той же поры довольно долгое время «слово и дело», объявленное каторжанами и узниками тюрем, к рассмотрению принималось.
Страница 6 из 12
