Мы создали Его своими руками. Истории переплетаются в судьбы, судьбы становятся нашими собственными выдумками. Мы все здесь собрались, чтобы убежать от реальности. Чего греха таить? Мы все здесь были теми, кто старался сделать реальную жизнь хоть на момент зоной собственного отчуждения, а свое пребывание здесь — реальностью.
Добавить в моё избранное
18 мин, 36 сек 17024
Синтезис — город, объединяющий в себе любую тварь, любого таракана, любого полубога под одним небом. Великаны, идущие в ногу с волками и людьми по городской мостовой — это нормально.
Я расскажу тебе историю, в которой злом и добром являются не ангелы и демоны, а самые настоящие люди. Возвести свои жилища из рук природы, а затем замуровать её в бетон. Нравится? Я буду рассказывать тебе о грязи в зеркале каждый раз как ты возомнишь, что достоин быть живым, а не мертвым. Докажи мне обратное. Попробуй или кишка тонка?
Я бросаю тебе вызов.
Дыхание городских трахей; одна страница из дневника.
«Моему маленькому Принцу, на память».
Убери отсюда ногу, жалкий слизняк, если боишься за свою нежную бархатную кожу. Мамочка вырастила тебя в тепле и уюте? Аристократ, интеллигент? Сплюнь! Уровень чувства собственной важности падает в этих каменных джунглях. Ты либо начинаешь здесь все с чистого листа, либо загнешься под тяжестью здешних условий. Статуи с каменными лицами будут бездушно и холодно смотреть в глаза, пока сам же и не признаешь свою бесполезность в этой жизни. Здесь не намазано медом, здесь благополучных условий нет, но, как говорится, самая темная ночь — перед рассветом.
Присядь, расскажи свою историю. Взгляни. Видишь? Как статуи смотрят на тебя холодно, словно на блаженного боги. Они будут обсуждать тебя Там, словно старухи у дверей к третьему кругу Ада Данте. Ты попал сюда не случайно, и он тебя принял тебя.
Он — Синтезис.
Почувствуй, как дышит улица, как под кожей скрипят кости от напряжения, как кровь несется, словно бурная река, как добро светят фонари, с какой любовью он выращивает ублюдков.
Будь добр, убери пальцы с пульса, ты уже мертв.
Когда рубиновые капли окропляют пол, на котором так холодно стоять босыми ногами, дом распахивает клыкастую пасть и хищно скалится, облизывает истрескавшиеся губы покрытым язвами языком. Скрипучие трубы сжимают Оливию Бишоп в своих ржавых объятьях. Тяжёлые блоки услужливо скрывают забрызганный кровью тесак, и произошедшее с ней надолго остаётся замуровано в этих насквозь промерзшие стены. Она возвращается в оставленный одиночестве, обреченный на гниение город. Синтезис холодно целует её в четко очерченные бледные губы, обхватывает когтистыми арками темных улиц и сжимает до приятной ноющей боли в острых ребрах. Оливия дышит воздухом из его легких, в ответ, наполняя их своим чернильным кислородом, у неё бьется сердце прерывисто, нервно, когда половицы собственного дома податливо скрипят в такт едва слышным шагам. Рассохшийся особняк, утопающей в глиняной ванне, — единственное место, где она чувствует себя по-настоящему в безопасности, особенно теперь, когда поместье полностью принадлежит ей. Дом покорно склоняет седую голову, мадонна гордо вздёргивает острый подбородок, принимая ключи от всех замков, которые только есть в этом старинном семейном пристанище. Хранители множества секретов, доступные только ей, мягко ступающей по широким ступеням запорошенной уже гниющей осенней листвой лестницы. Она стягивает с рук изношенные перчатки, небрежным жестом набросив дорожный плащ на спинку изъеденного молью кресла. Ничто не подходит ей лучше, как старые платья, облегающие жёстким внешним скелетом, изукрашенные крупными рюшами, волнами оборок и куколками бабочек, декоративными бархатными листьями. Будучи девчонкой, она часто наблюдала за тем, как двигаются леди. Как они держатся, надменно водят головой, как поворачиваются к солнцу, и мягкие лучи выскабливают мелкие морщинки на их безэмоциональном лице. Портрет бывшей хозяйки сея поместья всё ещё висит в тёмной зале, и Оливия кривит губы в сухой усмешке. Бишоп Анабел смотрит на неё, новую владелицу поместья, презрительно, точно так же, как глядела и при жизни. Лив ни разу не ощутила на себе её ласковый взгляд, который должен быть свойственен настоящей матери. Она считала, если её дети — выродки, то и отношения заслуживают соответствующего. Она ненавидит мать даже мёртвой, давно сгнившей в гробу из лучшего дерева, и как ненавидела в тот миг, когда одним ударом разрубила её череп тяжёлым тесаком. Чавкающий звук вперемешку с треском костей, распахнутые от предсмертного ужаса глаза, багровая россыпь на ночной сорочке и фарфоровой коже худой черноволосой девчонки.
Когда Оливия покидала город, Синтезис, словно бешеный пёс рвался с цепи, выл и метался, заброшенный и оставленный в одиночестве, обречённый на медленное гниение. Без должной заботы и верного ухода он разлагается заживо, захлёбывается в грязи, судорожно хватая ртом спёртый, влажный воздух. Не способный вынести разлуки с той, кто всегда содержала его в чистоте и порядке, пытаясь сохранить первозданный вид, когда-то внушающий восхищение. С той, кто так щедро напоила его кровью. Эпидемия агонии искалеченного рассудка юной леди Бишоп не знает своих границ.
Сквозняк проходится по спине крючковатыми пальцами, оглаживает позвонки под тканью жёсткого воротника и, наконец, мягко обхватывает за шею.
Я расскажу тебе историю, в которой злом и добром являются не ангелы и демоны, а самые настоящие люди. Возвести свои жилища из рук природы, а затем замуровать её в бетон. Нравится? Я буду рассказывать тебе о грязи в зеркале каждый раз как ты возомнишь, что достоин быть живым, а не мертвым. Докажи мне обратное. Попробуй или кишка тонка?
Я бросаю тебе вызов.
Дыхание городских трахей; одна страница из дневника.
«Моему маленькому Принцу, на память».
Убери отсюда ногу, жалкий слизняк, если боишься за свою нежную бархатную кожу. Мамочка вырастила тебя в тепле и уюте? Аристократ, интеллигент? Сплюнь! Уровень чувства собственной важности падает в этих каменных джунглях. Ты либо начинаешь здесь все с чистого листа, либо загнешься под тяжестью здешних условий. Статуи с каменными лицами будут бездушно и холодно смотреть в глаза, пока сам же и не признаешь свою бесполезность в этой жизни. Здесь не намазано медом, здесь благополучных условий нет, но, как говорится, самая темная ночь — перед рассветом.
Присядь, расскажи свою историю. Взгляни. Видишь? Как статуи смотрят на тебя холодно, словно на блаженного боги. Они будут обсуждать тебя Там, словно старухи у дверей к третьему кругу Ада Данте. Ты попал сюда не случайно, и он тебя принял тебя.
Он — Синтезис.
Почувствуй, как дышит улица, как под кожей скрипят кости от напряжения, как кровь несется, словно бурная река, как добро светят фонари, с какой любовью он выращивает ублюдков.
Будь добр, убери пальцы с пульса, ты уже мертв.
Когда рубиновые капли окропляют пол, на котором так холодно стоять босыми ногами, дом распахивает клыкастую пасть и хищно скалится, облизывает истрескавшиеся губы покрытым язвами языком. Скрипучие трубы сжимают Оливию Бишоп в своих ржавых объятьях. Тяжёлые блоки услужливо скрывают забрызганный кровью тесак, и произошедшее с ней надолго остаётся замуровано в этих насквозь промерзшие стены. Она возвращается в оставленный одиночестве, обреченный на гниение город. Синтезис холодно целует её в четко очерченные бледные губы, обхватывает когтистыми арками темных улиц и сжимает до приятной ноющей боли в острых ребрах. Оливия дышит воздухом из его легких, в ответ, наполняя их своим чернильным кислородом, у неё бьется сердце прерывисто, нервно, когда половицы собственного дома податливо скрипят в такт едва слышным шагам. Рассохшийся особняк, утопающей в глиняной ванне, — единственное место, где она чувствует себя по-настоящему в безопасности, особенно теперь, когда поместье полностью принадлежит ей. Дом покорно склоняет седую голову, мадонна гордо вздёргивает острый подбородок, принимая ключи от всех замков, которые только есть в этом старинном семейном пристанище. Хранители множества секретов, доступные только ей, мягко ступающей по широким ступеням запорошенной уже гниющей осенней листвой лестницы. Она стягивает с рук изношенные перчатки, небрежным жестом набросив дорожный плащ на спинку изъеденного молью кресла. Ничто не подходит ей лучше, как старые платья, облегающие жёстким внешним скелетом, изукрашенные крупными рюшами, волнами оборок и куколками бабочек, декоративными бархатными листьями. Будучи девчонкой, она часто наблюдала за тем, как двигаются леди. Как они держатся, надменно водят головой, как поворачиваются к солнцу, и мягкие лучи выскабливают мелкие морщинки на их безэмоциональном лице. Портрет бывшей хозяйки сея поместья всё ещё висит в тёмной зале, и Оливия кривит губы в сухой усмешке. Бишоп Анабел смотрит на неё, новую владелицу поместья, презрительно, точно так же, как глядела и при жизни. Лив ни разу не ощутила на себе её ласковый взгляд, который должен быть свойственен настоящей матери. Она считала, если её дети — выродки, то и отношения заслуживают соответствующего. Она ненавидит мать даже мёртвой, давно сгнившей в гробу из лучшего дерева, и как ненавидела в тот миг, когда одним ударом разрубила её череп тяжёлым тесаком. Чавкающий звук вперемешку с треском костей, распахнутые от предсмертного ужаса глаза, багровая россыпь на ночной сорочке и фарфоровой коже худой черноволосой девчонки.
Когда Оливия покидала город, Синтезис, словно бешеный пёс рвался с цепи, выл и метался, заброшенный и оставленный в одиночестве, обречённый на медленное гниение. Без должной заботы и верного ухода он разлагается заживо, захлёбывается в грязи, судорожно хватая ртом спёртый, влажный воздух. Не способный вынести разлуки с той, кто всегда содержала его в чистоте и порядке, пытаясь сохранить первозданный вид, когда-то внушающий восхищение. С той, кто так щедро напоила его кровью. Эпидемия агонии искалеченного рассудка юной леди Бишоп не знает своих границ.
Сквозняк проходится по спине крючковатыми пальцами, оглаживает позвонки под тканью жёсткого воротника и, наконец, мягко обхватывает за шею.
Страница 1 из 6
