Мы создали Его своими руками. Истории переплетаются в судьбы, судьбы становятся нашими собственными выдумками. Мы все здесь собрались, чтобы убежать от реальности. Чего греха таить? Мы все здесь были теми, кто старался сделать реальную жизнь хоть на момент зоной собственного отчуждения, а свое пребывание здесь — реальностью.
Добавить в моё избранное
18 мин, 36 сек 17025
Тогда мадонна отводит взгляд от портрета, когда-то написанного лучшим художником. Пусть покойная Анабел Бишоп вечно наблюдает за тем, как ненавистная дочь заключает поместье в свои крепкие объятия. Как каждый день садится за рояль и часами играет, не опасаясь попасть под горячую руку.
Всякий раз, когда Оливия делает шаг по загнивающим доскам, дом вдыхает тяжело и сипло. Его лёгкие, лёгкие города, поражены губительной болезнью долгой разлуки, испещрены глубокими трещинами, а вернувшаяся хозяйка так бережно касается перил из дорогого дерева тонкими прохладными пальцами, так любовно ведёт ладонью по старым запылённым гобеленам, что ржавые трубы вновь начинают качать густую кровь, тяжело льющуюся по разбухшим венам. Возле старой скрипучей кровати, в той комнате, куда проникает солнечный свет из-за щелей в рассохшихся досках, притаились огромные чёрные мотыльки. Крупные, расположившиеся по-хозяйски, недвижимые днём. В детстве, Оливия придерживала цепкими пальцами вытянутое тельце, рассматривала узоры на бархатных крыльях. А затем так аккуратно удерживала на месте булавкой и помещала под стекло.
Шкатулки в спальне матери расставлены всё в том же порядке. Теперь, когда запретов не существует, можно себе позволить всё, оттого визит в эту комнату, ранее вечно находящуюся под замком, более не омрачён постоянным страхом быть пойманной. У Анабел так много драгоценных украшений, и большинство было продано, когда долги возросли до неимоверных размеров. Однако, черноволосая точно знает, что следует искать среди большинства этих ненужных побрякушек — потёртого золота, блестящих опаловых камней и брошей, крупных заколок и гребней вырезанных вручную. Рубин в когтистой оправе будто кровью выплакан, она любуется тем, как играет во мраке вязко-кровавое. Матушка предусмотрительно оставила его здесь в свой последний вечер. Была бы необходимость, Оливия отрубила матери бы палец, силой стянула перстень с мёртвого тела. Негласный символ того, что отныне она — полноправная владелица испещрённого трещинами поместья.
Мадонна медленно ведет пальцами, будто едва пробудившееся от спячки насекомое, и склоняет голову набок, жаждущим взглядом выцеловывая оттенки красного дерева. Тьма заглатывает последние лучи заходящих надежд и паучьими лапами проникает под кожу, заменяя родительскую ласку, заботу и любовь — всё то, чего она лишена. Оливия ощущает её, как чернилами она бежит по венам, достигает сердца и окрашивает густо-чёрным, стягивая жесткой пленкой. Её сердце, так живо бьющиеся под рёбрами, застывает, в залитое холодном мраморе, впускает в себя потоки тёмной энергии.
Её сердце — строительный материал, необходимый городу, чтобы качать собственную кровь.
Кожа мягко расходится под воздействием металла. Топор разрубает мясо, обнажая кости, и ржавая вода из медных труб окрашивается алым. Оливия была неразборчива в выборе средства: ей требовалось больше крови, больше ран и открытой раздробленной плоти, чтобы удостовериться в гарантии результата. Она прилагала недостаточно сил. В её тонких детских руках было слишком мало силы, но она замещалась пламенем злобы, безумным желанием уподобиться абсолютному в своей силе хищнику. Впрочем, мадонна Бишоп не похожа на хищника: она царственная, не знающая молитв, но кроткая в своём бесконечном притворстве. Её лживая покорность — в крепко стянутых волосах, чёрном кружеве одежд и привязанности играть на рояли, таком спокойном занятии, требующему предельной концентрации. У неё пальцы тонкие, что могут превращать застывшие на бумаге крючки нот в чистый звук. Этими пальцами она ведёт по худому плечу, тогда под сорочкой, напоминающей саван, виднеется бледная кожа, и только сетка голубых вен столбит её к полу, делая осязаемой. Разлитый в воздухе туман и плотный тёмный бархат окутывают её фигуру, тяжёлый подол расшитого рюшами и мотыльками платья стелется по полу, когда она шагает вдоль изрезанных воспоминаниями стен с выражением глубокой меланхоличности на бледном лице. Изысканная нравственность, не примирение с общественными устоями. Борьба начинается в тот момент, когда оружие послушно ложится в ладонь, зажатое в капкане аккуратных пальцев.
Девушка растягивает губы в жёсткой улыбке, неспешно поднимая взгляд вновь на портрет матери. Тени проходятся лезвиями по её острым скулам. У неё нет сомнений в собственной безжалостности. На леди Бишоп давят чернильные слёзы сверкающих люстр, а языки пламени в тяжёлых светильниках вместо того, чтобы освещать путь, горят тускло и недвижимо, отбрасывая вокруг хрупкой фигурки искорёженные тени. Когда она понимает, что находится в поместье одна, тени покрывают её лицо, окрашивая правильными тонами первичную мягкость, ложную приветливость и стремление помочь, превращая их в острую неприязнь. Синтезис соткан из детских воспоминаний и обид, годами копившейся злобы, оплетён паутиной самых безумных мыслей. Оливия держит в тонких пальцах ключи от каждого тайника. Сложные переходы, мрачные коридоры, потухший очаг в гостиной — всё это отражает её душу.
Всякий раз, когда Оливия делает шаг по загнивающим доскам, дом вдыхает тяжело и сипло. Его лёгкие, лёгкие города, поражены губительной болезнью долгой разлуки, испещрены глубокими трещинами, а вернувшаяся хозяйка так бережно касается перил из дорогого дерева тонкими прохладными пальцами, так любовно ведёт ладонью по старым запылённым гобеленам, что ржавые трубы вновь начинают качать густую кровь, тяжело льющуюся по разбухшим венам. Возле старой скрипучей кровати, в той комнате, куда проникает солнечный свет из-за щелей в рассохшихся досках, притаились огромные чёрные мотыльки. Крупные, расположившиеся по-хозяйски, недвижимые днём. В детстве, Оливия придерживала цепкими пальцами вытянутое тельце, рассматривала узоры на бархатных крыльях. А затем так аккуратно удерживала на месте булавкой и помещала под стекло.
Шкатулки в спальне матери расставлены всё в том же порядке. Теперь, когда запретов не существует, можно себе позволить всё, оттого визит в эту комнату, ранее вечно находящуюся под замком, более не омрачён постоянным страхом быть пойманной. У Анабел так много драгоценных украшений, и большинство было продано, когда долги возросли до неимоверных размеров. Однако, черноволосая точно знает, что следует искать среди большинства этих ненужных побрякушек — потёртого золота, блестящих опаловых камней и брошей, крупных заколок и гребней вырезанных вручную. Рубин в когтистой оправе будто кровью выплакан, она любуется тем, как играет во мраке вязко-кровавое. Матушка предусмотрительно оставила его здесь в свой последний вечер. Была бы необходимость, Оливия отрубила матери бы палец, силой стянула перстень с мёртвого тела. Негласный символ того, что отныне она — полноправная владелица испещрённого трещинами поместья.
Мадонна медленно ведет пальцами, будто едва пробудившееся от спячки насекомое, и склоняет голову набок, жаждущим взглядом выцеловывая оттенки красного дерева. Тьма заглатывает последние лучи заходящих надежд и паучьими лапами проникает под кожу, заменяя родительскую ласку, заботу и любовь — всё то, чего она лишена. Оливия ощущает её, как чернилами она бежит по венам, достигает сердца и окрашивает густо-чёрным, стягивая жесткой пленкой. Её сердце, так живо бьющиеся под рёбрами, застывает, в залитое холодном мраморе, впускает в себя потоки тёмной энергии.
Её сердце — строительный материал, необходимый городу, чтобы качать собственную кровь.
Кожа мягко расходится под воздействием металла. Топор разрубает мясо, обнажая кости, и ржавая вода из медных труб окрашивается алым. Оливия была неразборчива в выборе средства: ей требовалось больше крови, больше ран и открытой раздробленной плоти, чтобы удостовериться в гарантии результата. Она прилагала недостаточно сил. В её тонких детских руках было слишком мало силы, но она замещалась пламенем злобы, безумным желанием уподобиться абсолютному в своей силе хищнику. Впрочем, мадонна Бишоп не похожа на хищника: она царственная, не знающая молитв, но кроткая в своём бесконечном притворстве. Её лживая покорность — в крепко стянутых волосах, чёрном кружеве одежд и привязанности играть на рояли, таком спокойном занятии, требующему предельной концентрации. У неё пальцы тонкие, что могут превращать застывшие на бумаге крючки нот в чистый звук. Этими пальцами она ведёт по худому плечу, тогда под сорочкой, напоминающей саван, виднеется бледная кожа, и только сетка голубых вен столбит её к полу, делая осязаемой. Разлитый в воздухе туман и плотный тёмный бархат окутывают её фигуру, тяжёлый подол расшитого рюшами и мотыльками платья стелется по полу, когда она шагает вдоль изрезанных воспоминаниями стен с выражением глубокой меланхоличности на бледном лице. Изысканная нравственность, не примирение с общественными устоями. Борьба начинается в тот момент, когда оружие послушно ложится в ладонь, зажатое в капкане аккуратных пальцев.
Девушка растягивает губы в жёсткой улыбке, неспешно поднимая взгляд вновь на портрет матери. Тени проходятся лезвиями по её острым скулам. У неё нет сомнений в собственной безжалостности. На леди Бишоп давят чернильные слёзы сверкающих люстр, а языки пламени в тяжёлых светильниках вместо того, чтобы освещать путь, горят тускло и недвижимо, отбрасывая вокруг хрупкой фигурки искорёженные тени. Когда она понимает, что находится в поместье одна, тени покрывают её лицо, окрашивая правильными тонами первичную мягкость, ложную приветливость и стремление помочь, превращая их в острую неприязнь. Синтезис соткан из детских воспоминаний и обид, годами копившейся злобы, оплетён паутиной самых безумных мыслей. Оливия держит в тонких пальцах ключи от каждого тайника. Сложные переходы, мрачные коридоры, потухший очаг в гостиной — всё это отражает её душу.
Страница 2 из 6
