Мы создали Его своими руками. Истории переплетаются в судьбы, судьбы становятся нашими собственными выдумками. Мы все здесь собрались, чтобы убежать от реальности. Чего греха таить? Мы все здесь были теми, кто старался сделать реальную жизнь хоть на момент зоной собственного отчуждения, а свое пребывание здесь — реальностью.
Добавить в моё избранное
18 мин, 36 сек 17026
Тёмная, порочная, гротескно-неправильная. Она спокойна во мраке, окружённом прочными сводами. Солнечные лучи — правда и откровение, которое разъедает кислотой кожу, испепеляет мясо и стирает в порошок кости, обнажая прогнившую суть. То, чем является эта женщина с сардонической улыбкой. Мрак всегда сглаживает недостатки, оставляя лишь контуры и приятные плавные линии, которыми можно любоваться.
Нет опасности заглянуть в глаза чудовищу, когда оно намеренно прячется.
Ник много курит. Раковая палочка — его вирус в системе собственного организма, крайне живучий и уж точно неустранимый. Нам ведь ничего не известно о смерти. Знание обнажается в тот момент, когда мы сами оказываемся за чертой. Зрачки расширяются, в беззвучном крике распахивается рот: слишком поздно, уже не расскажем другим о том, что пережили. Ощущение твёрдой почвы под ногами приходит с приобретением опыта. Мы не можем обрести опыт смерти. Наблюдать за смертью других — запросто. Тогда её образ застынет на сетчатке, разрежется трещинами где-то на полушариях мозга. Может, это приведёт к написанию трактатов, созданию теорий и проведению глобальных исследований. Иными словами, к эволюции. Стоит оглядеться по сторонам, чтобы осознать: мы застыли. Совсем нет движения. Чистая деградация, люди разучились соображать. Сопоставлять факты и выстраивать простейшие логические цепочки. Разумное мышление чуждо подавляющему большинству из тех, кто погряз в этом разбитом на осколки дивном новом мире. Он как карточный домик: рассыпается от едва ощутимого прикосновения.
Мужчина теряется во мраке, который наполнен вязким запахом смолы и влажного гниения, насквозь пропитавшем одежду. В темноте движется вслепую, вытягивает замёрзшие руки, только и слышит, как сердце бьётся в груди искалеченной мышце, хромает и спотыкается. Стучит, проваливается, но всё ещё трепещет. Там, впереди, — ничего, прохлада и всепоглощающая пустота, скрывающая чудовищ из ночных кошмаров, но в водянистых глазах без живого блеска нет и намёка на панику или немой вопрос. Там интерес, дождевым червём разъедающий почву сомнений. Червь страшно живучий, ловко передвигается в рыхлой земле, и его никак не прихлопнуть. Ник расправляет сутулые плечи, в темноте передвигаясь на ощупь. Собственный интерес держит на поводке. Паразит внутри него, ввинчивается никотином в лёгкие, алкоголем разъедает печень, бьётся в висках вместе с предвкушением чего-то невероятного. Самому себе он кажется хреновым героем дня.
Как он гордился собой.
— Дружище, мать твою, сегодня ты выглядишь чертовски омерзительно, — скользит мысль в голове и Ник захлёбывается под градом выстрелов. Такой растерянный, беззащитный, слабый. Если бы Чёрная не работала на своё благо, если бы с таким простодушием с её языка, и отрубить теперь не в горе, не слетали лживые слова, Ник до сей пор бы услужливо восседал у подлокотников кресла в родовом поместье Бишопов, на которое мадонна так излюбленно закидывала свои ножки. Весь его мир соткан из разочарования, это полая чаша с ненавистью, готовая кровоточить до изнеможения, разливаясь под рёбрами отсеками колодезной водой со слишком высоким содержанием мышьяка. Мысленная отсылка к истории Бишопов. Файл повреждён и не может быть извлечён. Таков он и есть. Пропитанный годами самобичевания, словно циркулирующим по нездоровым извилинам, токсином. Из них двоих — ядом пропитан только он. Он точно это знает. Ведь она, будто облачённая в сусальное золото — предмет его всеобщего восхищения, колыбель его желаний.
Удушающая пыль оседает глубоко в горле вперемешку со стеклянной крошкой ругательств. Уже не перестрелка — бойня, улица усеяна мозаикой из расстрелянных тел, асфальт под ногами плавится магмой, превращая действительность в настоящий ад. Разум искривляется под кровавым натиском осознания. Всё не могло быть ещё хуже. На самом дне падать некуда.
«Север» Синтезиса. Это место прозвали«грешным» из-за того, что именно в этой части города титульная власть не имеет авторитета. Место, где намазано всему городу — это бар. Этот притон насыщал всеми бедствиями, выброшенными на заплеванные улицы с впалым асфальтом, где даже в дождливых лужах таились цветастые язвы, напоминающие кислотную ржавчину с раздолбанных автомобилей, припаркованных неподалеку от решетчатого забора. Полусонные, они — подсевшие на наркотики — толпились возле дверей, слегка подергиваясь в нервной лихорадке; крепко вжимались спиной в бетонную стену, чтобы устоять, разрезая заостренными лопатками радужные граффити и похабные надписи, соответствующие этому убогому месту. Сизый сигаретный дым просачивался наружу сквозь приоткрытые ставни заляпанных окон и касался их жилистых затылков, за собой оставляя удушающее послевкусие. Они нетерпеливо щурились в осенних лучах заходящего солнца, спеша скрыться за стенами убежища Агнес, которая за множество лет успела привыкнуть к круглосуточным гостям. Она относилась к ним снисходительно, даже сострадательно, что совершенно не мешало делу, с каждым годом набирающим обороты.
Нет опасности заглянуть в глаза чудовищу, когда оно намеренно прячется.
Ник много курит. Раковая палочка — его вирус в системе собственного организма, крайне живучий и уж точно неустранимый. Нам ведь ничего не известно о смерти. Знание обнажается в тот момент, когда мы сами оказываемся за чертой. Зрачки расширяются, в беззвучном крике распахивается рот: слишком поздно, уже не расскажем другим о том, что пережили. Ощущение твёрдой почвы под ногами приходит с приобретением опыта. Мы не можем обрести опыт смерти. Наблюдать за смертью других — запросто. Тогда её образ застынет на сетчатке, разрежется трещинами где-то на полушариях мозга. Может, это приведёт к написанию трактатов, созданию теорий и проведению глобальных исследований. Иными словами, к эволюции. Стоит оглядеться по сторонам, чтобы осознать: мы застыли. Совсем нет движения. Чистая деградация, люди разучились соображать. Сопоставлять факты и выстраивать простейшие логические цепочки. Разумное мышление чуждо подавляющему большинству из тех, кто погряз в этом разбитом на осколки дивном новом мире. Он как карточный домик: рассыпается от едва ощутимого прикосновения.
Мужчина теряется во мраке, который наполнен вязким запахом смолы и влажного гниения, насквозь пропитавшем одежду. В темноте движется вслепую, вытягивает замёрзшие руки, только и слышит, как сердце бьётся в груди искалеченной мышце, хромает и спотыкается. Стучит, проваливается, но всё ещё трепещет. Там, впереди, — ничего, прохлада и всепоглощающая пустота, скрывающая чудовищ из ночных кошмаров, но в водянистых глазах без живого блеска нет и намёка на панику или немой вопрос. Там интерес, дождевым червём разъедающий почву сомнений. Червь страшно живучий, ловко передвигается в рыхлой земле, и его никак не прихлопнуть. Ник расправляет сутулые плечи, в темноте передвигаясь на ощупь. Собственный интерес держит на поводке. Паразит внутри него, ввинчивается никотином в лёгкие, алкоголем разъедает печень, бьётся в висках вместе с предвкушением чего-то невероятного. Самому себе он кажется хреновым героем дня.
Как он гордился собой.
— Дружище, мать твою, сегодня ты выглядишь чертовски омерзительно, — скользит мысль в голове и Ник захлёбывается под градом выстрелов. Такой растерянный, беззащитный, слабый. Если бы Чёрная не работала на своё благо, если бы с таким простодушием с её языка, и отрубить теперь не в горе, не слетали лживые слова, Ник до сей пор бы услужливо восседал у подлокотников кресла в родовом поместье Бишопов, на которое мадонна так излюбленно закидывала свои ножки. Весь его мир соткан из разочарования, это полая чаша с ненавистью, готовая кровоточить до изнеможения, разливаясь под рёбрами отсеками колодезной водой со слишком высоким содержанием мышьяка. Мысленная отсылка к истории Бишопов. Файл повреждён и не может быть извлечён. Таков он и есть. Пропитанный годами самобичевания, словно циркулирующим по нездоровым извилинам, токсином. Из них двоих — ядом пропитан только он. Он точно это знает. Ведь она, будто облачённая в сусальное золото — предмет его всеобщего восхищения, колыбель его желаний.
Удушающая пыль оседает глубоко в горле вперемешку со стеклянной крошкой ругательств. Уже не перестрелка — бойня, улица усеяна мозаикой из расстрелянных тел, асфальт под ногами плавится магмой, превращая действительность в настоящий ад. Разум искривляется под кровавым натиском осознания. Всё не могло быть ещё хуже. На самом дне падать некуда.
«Север» Синтезиса. Это место прозвали«грешным» из-за того, что именно в этой части города титульная власть не имеет авторитета. Место, где намазано всему городу — это бар. Этот притон насыщал всеми бедствиями, выброшенными на заплеванные улицы с впалым асфальтом, где даже в дождливых лужах таились цветастые язвы, напоминающие кислотную ржавчину с раздолбанных автомобилей, припаркованных неподалеку от решетчатого забора. Полусонные, они — подсевшие на наркотики — толпились возле дверей, слегка подергиваясь в нервной лихорадке; крепко вжимались спиной в бетонную стену, чтобы устоять, разрезая заостренными лопатками радужные граффити и похабные надписи, соответствующие этому убогому месту. Сизый сигаретный дым просачивался наружу сквозь приоткрытые ставни заляпанных окон и касался их жилистых затылков, за собой оставляя удушающее послевкусие. Они нетерпеливо щурились в осенних лучах заходящего солнца, спеша скрыться за стенами убежища Агнес, которая за множество лет успела привыкнуть к круглосуточным гостям. Она относилась к ним снисходительно, даже сострадательно, что совершенно не мешало делу, с каждым годом набирающим обороты.
Страница 3 из 6
