Семнадцатый февраль

Оливия помнила каждое напыщенное слово, сорванное с уверенно поджатых губ, будто бы в задумчивости, и этот непростительный стук пальцев по краешку засаленного столика, где еще остались редкие крошки от рассыпанного кошачьего корма — такой раздражающий звук, что невольно сжимаются зубы и опустошенный взгляд теряется в ненадежном пространстве. Ей всё равно. Ей настолько всё равно, что ребра сковывались болезненной пульсацией при одном упоминании имени Ник, который так несчастно угодил в игру, когда она добывала деньги за пределами Синтезиса. Она хотела приобрести недвижимость в каком-нибудь неприметном штате и попытаться оставить за плечами все накопившееся дерьмо, в котором погрязла по колено, но если бы позволила переступить уровень дозволенности, то выбраться бы уже не сумела. Но Ник этим пренебрег, превзойдя Чёрную за считанный год, хотя понимал, что выход из персональной комы близок — созданный обстоятельствами жизни, затянувшим так скоро в свои скользкие ладони, где полагаешься больше на везение и удачу, нежели на честный труд. Кто-то сказал о честности? Оливия забыла, как это, зарабатывать чистые деньги. Ей не хватало всего ничего до реализации планов, но что-то обязательно подбивало уверенность, выворачивало лодыжку на граничащей линии, разделяющей сторону забега с настойчивыми соперниками и сторону финальных оваций, где получаешь практически все, о чем мечтал на протяжении долгих лет. Девушка невольно задавалась вопросом, много ли просит.

Горьковато-сладкий запах от густых чёрных волос, впитавших в себя аромат дешёвых цветочных духов. В ушах звенят золотые диски серёжек, когда Оливия наклоняется и руками находит опору о стол. Она сидит на стуле в неестественно ломаной позе, вытянув длинные ноги, с этим надменным, но пустым взглядом из-под пушистых длинных ресниц напоминая существо высшего порядка. Устав потягивать тёмное пиво за липкой столиком в дешёвом баре, и, дождавшись когда диалог между ней и Агнес прекратится, девушка жестом даёт понять, что не собирается тут более задерживать. Она выходит на гравий — собирать пыль гибкой подошвой разношенных туфлей. Двигается расхлёстано, пинает мелкие камни, сыплет пеплом вслед самой себе. В карманах брюк из лёгкого коттона — пустота, однако, стоит только живой душе появиться на горизонте, в них мгновенно обнаруживается товар высшего сорта.

Над головой смыкаются высокие своды, и солнечные лучи рассвета сушат дорожки лживых слез на бледных щеках. Хладным равнодушием можно тушить длинные свечи, что на алтарь плачут воском, изливаются и тянутся вверх, готовые подарить Господу свой последний вздох. Святилища должны обличать, вытравливать грехи и поощрять добродетелей, но Оливия чувствует только тяжелый запаха окровавленного мяса, железа и сухой листвы. Грехи съедают заживо; длинными вытянутыми тенями, что пляшут на серых стенах осевшего под землю фундамента кирпичных, двухэтажных домиков, проникающих под кожу. Щекоткой под ребрами доводят до нервных судорог в кончиках пальцев. Прошлое изъедено язвами ошибок, а глубокие раны со временем не затягиваются, наоборот — кровоточат сильнее. Прошлое Оливии — загноившееся конечность, которую следует отсечь.

Поросята визжат, а бойня работает.

Я много каялся. Усердно молится утром и вечером, обращался к Небу и дрожащими губами целовал икону. Сейчас я знал, что Она стоит позади, чувствовал, как Она смотрит на меня и придирчиво кривит улыбку. Сухим поцелуем вытянет из меня душу и задаром отдаст Якши. Она, сокрытая туманом городских легенд, — ожившая тварь из детских кошмаров, пожирающая человеческую плоть. На самом деле, я действительно волновался, челюсть нервно сводило, а ноги будто попали в зыбучий песок лишившийся разом воды — окаменели. После того случая с восставшим народом Синтезиса, нам удалось выбраться из злополучного особняка Бишопов, но больше об Оливии я не слышал ничего. Она не заходила ко мне как раньше, я не встречал ее в городе. Я даже не знаю, кем мы были друг другу, возможно, между нами была какая-то привязанность, я хотел её защитить, она была такой беззащитной и слабой, и её образ совсем не вязался с той самой девушкой, что когда-то меня предала. В любом случае, я пытался её найти, но попытки были тщетны. И сегодня, в воскресную службу, я решил, что еще раз вернусь в тот самый дом, который стал той самой точкой отсчета.

Я мысленно прервал обращения к Христу, когда стоя на загнивших досках и проваливаясь в свои самые страшные, но забытые поутру сны, почувствовал, как Она довольно щурится. С её возвращением мрамор дает трещины, из раскрытых ран хлещет кровь, заливая глаза, нос и рот. Вера оборачивает против меня самого, когда оборачиваясь я вижу её лицо с змеевидными глазами. Я больше не слышал своего Бога и черепная коробка полнилась молитвами на варварском языке. В горле все заболело и сжалось, будто при одном лишь взгляде на неё я подхватил дифтерит и забыл, как дышать. Горгона с миловидным лицом.