Дети Акульего бога

Акулий бог вернул себе человеческий облик так быстро, что Кокинья так и не поверила до конца, что действительно увидела то, что предстало ее взору, и они взошли на каноэ вместе. На дне его лежал Киауэ, почти без сознания. Он не мог говорить, только показал на море за бортом. Мирали нигде не было видно.

—  Оставайся с ним, — приказал отец Кокинье — таким голосом говорила бы акула, если бы обрела дар речи, — и исчез во тьме под искалеченным килем.

Кокинья склонилась над Киауэ, положила его голову к себе на колени и увидела глубокие раны у него на лбу и скуле.

—  Это нос…  — прошептал он. — Сломался… и отлетел на меня…

В правой руке он сжимал что-то маленькое — когда Кокинья осторожно разжала его стиснутые пальцы, то узнала любимое ожерелье матери. Киауэ заплакал:

—  Я не смог ее удержать… не смог…  — Слова его заглушил ветер, но в глазах брата она прочла все и прижала его к груди, укачивая и едва замечая, что плачет сама.

Акулий бог долго искал свою жену и наконец принес ее на руках. Глаза у нее были закрыты, а лицо так же спокойно, как и всегда. Он осторожно положил ее в каноэ рядом с детьми, направил лодку к берегу и перенес тело Мирали в пещеру, где они с Кокиньей укрывались от непогоды. Пока шторм сотрясал остров, а сын и дочь пели погребальные песни, он вырыл могилу и похоронил ее там, без могильного камня и прочих примет.

—  Я буду знать, — сказал он, — и вы будете знать. И будет знать Пайки, который знает все.

И он сел у могилы в глубоком горе.

Кокинья позаботилась о брате, как могла, и они крепко уснули. А когда проснулись, шторм закончился, небо и море были свежими, как в первое утро сотворения мира. Они вышли на берег, чтобы посмотреть, что сделалось с каноэ, которое было гордостью Киауэ. Оглядев его со всех сторон, он наконец произнес:

—  Я могу наладить его и снова сделать пригодным для плавания — во всяком случае, для того, чтобы добраться на нем домой.

—  Отец нам поможет, — сказала Кокинья и поняла, что она никогда до сих пор не произносила это слово.

Киауэ отвернулся и покачал головой.

—  Я сам, — отрезал он. — Это ведь я его построил.

Они не видели Акульего бога три дня. Когда он наконец вышел из пещеры Мирали — так дети стали ее называть, — он подозвал их к себе:

—  Я провожу вас домой, как только захотите отплыть. Но больше я на ваш остров не явлюсь.

Киауэ, уже занявшийся лодкой, вскинул голову, но ничего не сказал. Кокинья спросила:

—  Почему? Ведь тебе там всегда преданно поклонялись… и на острове всю жизнь жила наша мать.

Акулий бог ответил не сразу:

—  От гавани до ее дома, от рынка до берега, где чинят сети, и дальше, до моего собственного храма, нет ни уголка, который бы не напоминал мне о Мирали. Простите, у меня нет сил справиться с этими воспоминаниями, и никогда не будет.

Кокинья не ответила; но Киауэ взглянул на своего отца прямо и открыто, впервые после своего спасения в шторм. Он сказал твердым, уверенным голосом:

—  Значит, ты снова выставишь нашу мать лгуньей. Я знал, что так и будет.

Кокинья ахнула, а Акулий бог молча сделал шаг к сыну. Киауэ продолжил:

—  Она защищала тебя так непримиримо, с такой убежденностью, когда я сказал ей, что ты всегда был трусом, бог ты или нет. Ты бросил женщину, которая любила тебя, ты бросил свою семью — а теперь ты бросишь остров, который полагается на твои благосклонность и защиту, который ни разу тебя не подвел, не сделал тебе ничего дурного, лишь оказался настолько глуп, чтобы выполнять условия старого договора и ожидать от тебя того же. И все это во имя нашей матери, потому что тебе не хватает смелости всколыхнуть крохотную горстку ваших общих воспоминаний. Ты позоришь ее память!

Киауэ не двинулся, когда отец наступил на него, и выстоял, даже когда Акулий бог навис над ним, как шторм, в человеческом обличье, и во взгляде его, вместо обычного спокойствия, горел гнев. На секунду Кокинья увидела человека и акулу, слитых воедино, — они смешивались, сливались вместе и снова расходились в непрестанном движении, — ей, ошеломленной, пришлось закрыть глаза. Она открыла их, лишь когда услышала тихий, ровный голос Акульего бога:

—  У нас с моей Мирали прекрасные дети. Моя беда, что я не познакомился с ними раньше. Только моя беда.

И, не сказав больше ни слова, он пошел к берегу, выглядя таким же молодым, каким он был в тот день, когда Мирали подошла к нему на рынке, но двигаясь медленно, как древний старик. Он сделал несколько шагов, когда Киауэ произнес ему вслед:

—  Не только твоя.

Акулий бог оглянулся и долго смотрел на своих детей. Киауэ не двинулся с места, но Кокинья протянула к нему руки и прошептала:

—  Возвращайся.

Акулий бог кивнул и продолжил свой путь к морю.