Дети Акульего бога

Особенно тебе.

Акулий бог поднял голову, вдыхая утренний воздух, прохладный и прозрачный над волнами — такими спокойными, что Кокинья даже слышала дыхание дельфина, далекой точкой вынырнувшего из волны. Бог чуть нахмурился:

—  Будет шторм. Не сегодня, а через три дня. Очень сильный.

Кокинья не выказала своей тревоги. Насупившись, она сказала:

—  Я приплыла сюда через шторма, и ничего со мной не случилось.

—  Дитя мое, — произнес ее отец, и назвал он ее так впервые, — ты будешь со мной.

Но в глазах его темнела тревога, а голос звучал озабоченно. До самого вечера, пока Кокинья бродила по острову, дремала на солнце и резвилась в волнах, он не вымолвил ни слова и только глядел на горизонт — долго после заката солнца, а потом и после заката луны. Когда она проснулась на следующее утро, он все еще расхаживал взад и вперед по берегу, хотя она не видела никаких перемен в небе — только в его лице. Время от времени он ударял кулаком по бедру и что-то шептал себе под нос побледневшими губами. Кокинья, шагая рядом с ним и разделяя его молчание, не могла не заметить, как в эти минуты он был похож на человека — он казался смертным и смертельно испуганным. Но о причине этого она догадалась, лишь когда проснулась на следующий день и почувствовала, что песок под ней холодный.

С того дня, как она приплыла на островок, погода была столь благоприятна, что песок, на котором она спала, оставался теплым всю ночь. Теперь холод разбудил ее задолго до зари, и даже в темноте она увидела на горизонте тучи и сверкающие в них молнии. Солнце, оранжевое, как осенняя луна, весь день только краешком выглядывало из-за громоздящихся на небе грозовых туч. Ветер дул с северо-востока, и был он ледяной.

Кокинья стояла на берегу одна, глядя, как первые струи дождя приближаются к ней по волнам. Она больше не боялась шторма и хотела переждать бурю в воде, вместо того чтобы прятаться под деревьями. Но Акулий бог подошел к ней и отвел ее в небольшую пещеру, и они сидели там вместе, прислушиваясь к поднимающемуся ветру. Когда она проголодалась, он поймал для нее рыбу, объяснив: «Они тоже ищут укрытия, как все живое перед бурей, но ради меня выплыли из глубины». А когда она пала духом, он стал напевать ей детские песни, которые, как он помнил, Мирали пела ей и Киауэ очень давно в их доме, далеко от всех штормов. Он спел даже самую старую и самую любимую ее песню:

<blockquote>

Дождь из тучки вышел

погулять по крышам.

До свиданья, облака,

я еще вернусь — пока!

</blockquote>—  Киауэ эта песенка не нравилась, — тихо припомнила девушка. — Ему от нее становилось грустно. Откуда ты знаешь все наши песни?

—  Я слушал, — только и ответил Акулий бог.

—  Я жалею, что тогда…  — Голос Кокиньи почти затерялся в шуме дождя.

Ей показалось, что отец ответил: «Я тоже». Но в следующую секунду он вскочил на ноги и выбежал из пещеры в шторм, не обращая на него никакого внимания, — словно не дождь, а лепестки цветов сыпались на него с неба, и не ураган хлестал и ревел, а летний бриз касался его лица. Кокинья пустилась вслед за ним бегом, стараясь не отстать от него. Ветер перехватывал дыхание и не раз сшибал ее с ног, но все равно она бежала и бежала вперед. От шторма спокойный островок словно ожил и обрел новый, зловредный характер — лианы, которых она вчера не замечала, хлестали ее по плечам и хватали за щиколотки, колючие ветки путались в волосах. Но, когда бог остановился у берега, она была рядом с ним.

—  Мирали! — воскликнул он и простер руки к обломкам судна, летящим прямо на них на гребне серой ревущей волны.

Кокинья, прищурившись, различила крохотную точку — доску, рядом с которой что-то беспомощно мелькало, то высовываясь из воды, то скрываясь под волнами. Щурясь на безжалостном дожде, дрожа от холода и страха, девушка не сразу поняла, что отца уже нет рядом. К обломкам корабля, на которых она не могла различить ни одной живой души, скользили — выше волн, выше мачт — синий спинной плавник и хвост. А потом она нырнула в море — пугающе теплое по сравнению с воздухом — и поплыла вслед за Акульим богом.

В первый и единственный раз увидела она тогда, что такое ее отец. Как он ее и предупреждал, увидеть его целиком она не смогла — и ее поле зрения, и само море казались для него слишком малы. Ее разум отметил великолепную и ужасную рыбу; душа ее знала, что это была меньшая часть из того, что предстало пред ней; ее тело ощущало, как огромно даже это неполное видение. Проплывая, он оставил на беснующихся волнах серебряный след, и хотя слева и справа от нее кипел и ревел шторм, она следовала за ним так легко, словно он проложил для нее дорогу. Произнес он это слово или нет, снова и снова в памяти ее раздавалось: «Мирали! Мирали!»

Мачта сломалась надвое, парус превратился в желтую тряпку, корма треснула, а нос лодки отломался.