Стояла на острове деревня, и хозяином этой деревни был Акулий бог. Все мужчины деревушки были рыбаками, а женщины готовили их улов, чинили сети и красили лодки.
Добавить в моё избранное
43 мин, 34 сек 11474
Твоя мать ни разу не солгала мне, не лги же и ты.
— Почему это я должна перед тобой извиняться? — снова вспыхнула Кокинья. — Если тебе не хотелось детей, что мы с братом тогда здесь делаем? — Слезы снова подступили к горлу, но она, нахмурившись, не дала им пролиться. — Ты ведь бог — ты всегда мог помешать нашему рождению! Почему мы родились на свет?
К ее ужасу, ноги у нее подкосились, и она упала на колени, все еще не плача, но позорно ослабев от ярости и смятения. Но когда она подняла голову, то увидела, что Акулий бог стоит на коленях рядом с ней, совсем как товарищ по играм, помогающий построить песчаный замок. Теперь настал ее черед устремить на него непроницаемый взгляд, в то время как он смотрел на нее с ужасающей нежностью, на которую способны только боги. Кокинья не могла выдержать этого его взгляда больше чем мгновение, но каждый раз, когда она отворачивалась, отец мягко поворачивал ее лицо к себе. Он сказал:
— Дочь моя, ты знаешь, сколько мне лет?
Кокинья молча покачала головой.
— Я не могу выразить мой возраст в годах, потому что, когда моя жизнь началась, их еще не придумали. В те далекие времена существа, которые уже были на свете, еще не решили… уместно ли его измерять, понимаешь, моя дорогая? — От последних двух слов, услышанных впервые в жизни, Кокинья задрожала, как маленький зверек под дождем. Отец ее словно не заметил этого. — У меня не было ни родителей, ни детства, такого, как у тебя с братом, — я просто был, и был всегда, так что никто не упомнит с каких пор, даже я сам, — а потом старое каноэ со спящей девушкой проплыло по моей бесконечной жизни, и я, вечный и неизменный бог… я изменился. Ты слышишь, что я тебе говорю, о дочь той девушки, дочь, которая так ненавидит меня? — Голос Акульего бога звучал мягко и неуверенно. — Я сказал твоей матери, что хорошо, что я вижу ее, тебя и Киауэ всего раз в год, ведь, если бы я позволил себе это чудо хоть на день чаще, я потерялся бы в вас и никогда больше не нашел себя самого, и даже не захотел бы найти. Трусость ли это, Кокинья? Возможно, да, непростительная трусость. — Поднявшись, он отвернулся, глядя на алое, темнеющее на закате море. Через некоторое время он сказал: — Но когда-нибудь — и тебе этого не миновать, — когда ты будешь любить так же неодолимо и так же неправедно, как я, любить против всего, что ты знаешь, против самого своего существа… вспомни меня тогда.
На это Кокинья не ответила, но через некоторое время поднялась и тихо встала рядом с отцом, глядя, как пробуждаются первые звезды, по одной на каждый удар ее сердца. Она сама не заметила, когда взяла его за руку.
— Я не могу оставаться здесь, — произнесла она. — До дома путь не близкий, и сейчас он мне кажется еще дальше.
Акулий бог легко дотронулся до ее волос:
— Ты вернешься домой быстрее, чем приплыла сюда, обещаю тебе. Но если бы ты могла остаться со мной ненадолго… — Он не договорил.
— Только ненадолго, — согласилась Кокинья. — Но взамен… — Она поколебалась, и отец не стал ее торопить, а просто подождал, когда она продолжит. Через некоторое время она сказала: — Я знаю, что мама никогда не просила тебя показаться ей в твоем подлинном обличье, и для себя, конечно, была в этом права. Но я… Я не мама. — Договорить ей не хватило смелости.
Акулий бог ответил не сразу, и, когда наконец заговорил, голос его звучал низко и мрачно.
— Даже если бы я позволил тебе это и если бы тебя это не устрашило, ты никогда не смогла бы увидеть меня всего целиком. Глаза человека не могут… — Он поискал нужное слово. — Они просто не могут это охватить. Я думаю, это на благо человеку, так же, как и человеческий дар забвения. Ты не представляешь, как боги завидуют этому дару.
— Ну и пусть, — настаивала Кокинья. — Я все равно не боюсь. Если ты даже этого до сих пор не понял…
— Хорошо, посмотрим, — ответил Акулий бог, точно так же, как человеческие родители иногда отвечают надоедливым детям. И даже Кокинье пришлось этим удовольствоваться.
Утром она нырнула в волны за завтраком, а отец рыбачил на другой стороне острова. Она так и не узнала, где он спал и спал ли вообще, но он вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как она выходит из воды с одной рыбой в зубах и другой — в руке. Она разорвала зубами рыб на куски, как настоящая акула, и заметила отца, только закончив завтрак. Смутившись, она серьезно сказала:
— Когда я дома, я готовлю еду, мама меня научила, но в море…
— Твоя мать всегда готовит мне ужин, — тихо ответил Акулий бог. — Мы ждем, когда вы заснете, а потом она спускается к воде и зовет меня. Так повелось с самого начала.
— Значит, она видела тебя…
— Нет. Я забираю свою жертву потом, уже уйдя из вашего дома, и она никогда не следует за мной. — Акулий бог улыбнулся и вздохнул, глядя в озадаченное лицо дочери. — То, что есть между нами, трудно объяснить, даже тебе.
— Почему это я должна перед тобой извиняться? — снова вспыхнула Кокинья. — Если тебе не хотелось детей, что мы с братом тогда здесь делаем? — Слезы снова подступили к горлу, но она, нахмурившись, не дала им пролиться. — Ты ведь бог — ты всегда мог помешать нашему рождению! Почему мы родились на свет?
К ее ужасу, ноги у нее подкосились, и она упала на колени, все еще не плача, но позорно ослабев от ярости и смятения. Но когда она подняла голову, то увидела, что Акулий бог стоит на коленях рядом с ней, совсем как товарищ по играм, помогающий построить песчаный замок. Теперь настал ее черед устремить на него непроницаемый взгляд, в то время как он смотрел на нее с ужасающей нежностью, на которую способны только боги. Кокинья не могла выдержать этого его взгляда больше чем мгновение, но каждый раз, когда она отворачивалась, отец мягко поворачивал ее лицо к себе. Он сказал:
— Дочь моя, ты знаешь, сколько мне лет?
Кокинья молча покачала головой.
— Я не могу выразить мой возраст в годах, потому что, когда моя жизнь началась, их еще не придумали. В те далекие времена существа, которые уже были на свете, еще не решили… уместно ли его измерять, понимаешь, моя дорогая? — От последних двух слов, услышанных впервые в жизни, Кокинья задрожала, как маленький зверек под дождем. Отец ее словно не заметил этого. — У меня не было ни родителей, ни детства, такого, как у тебя с братом, — я просто был, и был всегда, так что никто не упомнит с каких пор, даже я сам, — а потом старое каноэ со спящей девушкой проплыло по моей бесконечной жизни, и я, вечный и неизменный бог… я изменился. Ты слышишь, что я тебе говорю, о дочь той девушки, дочь, которая так ненавидит меня? — Голос Акульего бога звучал мягко и неуверенно. — Я сказал твоей матери, что хорошо, что я вижу ее, тебя и Киауэ всего раз в год, ведь, если бы я позволил себе это чудо хоть на день чаще, я потерялся бы в вас и никогда больше не нашел себя самого, и даже не захотел бы найти. Трусость ли это, Кокинья? Возможно, да, непростительная трусость. — Поднявшись, он отвернулся, глядя на алое, темнеющее на закате море. Через некоторое время он сказал: — Но когда-нибудь — и тебе этого не миновать, — когда ты будешь любить так же неодолимо и так же неправедно, как я, любить против всего, что ты знаешь, против самого своего существа… вспомни меня тогда.
На это Кокинья не ответила, но через некоторое время поднялась и тихо встала рядом с отцом, глядя, как пробуждаются первые звезды, по одной на каждый удар ее сердца. Она сама не заметила, когда взяла его за руку.
— Я не могу оставаться здесь, — произнесла она. — До дома путь не близкий, и сейчас он мне кажется еще дальше.
Акулий бог легко дотронулся до ее волос:
— Ты вернешься домой быстрее, чем приплыла сюда, обещаю тебе. Но если бы ты могла остаться со мной ненадолго… — Он не договорил.
— Только ненадолго, — согласилась Кокинья. — Но взамен… — Она поколебалась, и отец не стал ее торопить, а просто подождал, когда она продолжит. Через некоторое время она сказала: — Я знаю, что мама никогда не просила тебя показаться ей в твоем подлинном обличье, и для себя, конечно, была в этом права. Но я… Я не мама. — Договорить ей не хватило смелости.
Акулий бог ответил не сразу, и, когда наконец заговорил, голос его звучал низко и мрачно.
— Даже если бы я позволил тебе это и если бы тебя это не устрашило, ты никогда не смогла бы увидеть меня всего целиком. Глаза человека не могут… — Он поискал нужное слово. — Они просто не могут это охватить. Я думаю, это на благо человеку, так же, как и человеческий дар забвения. Ты не представляешь, как боги завидуют этому дару.
— Ну и пусть, — настаивала Кокинья. — Я все равно не боюсь. Если ты даже этого до сих пор не понял…
— Хорошо, посмотрим, — ответил Акулий бог, точно так же, как человеческие родители иногда отвечают надоедливым детям. И даже Кокинье пришлось этим удовольствоваться.
Утром она нырнула в волны за завтраком, а отец рыбачил на другой стороне острова. Она так и не узнала, где он спал и спал ли вообще, но он вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как она выходит из воды с одной рыбой в зубах и другой — в руке. Она разорвала зубами рыб на куски, как настоящая акула, и заметила отца, только закончив завтрак. Смутившись, она серьезно сказала:
— Когда я дома, я готовлю еду, мама меня научила, но в море…
— Твоя мать всегда готовит мне ужин, — тихо ответил Акулий бог. — Мы ждем, когда вы заснете, а потом она спускается к воде и зовет меня. Так повелось с самого начала.
— Значит, она видела тебя…
— Нет. Я забираю свою жертву потом, уже уйдя из вашего дома, и она никогда не следует за мной. — Акулий бог улыбнулся и вздохнул, глядя в озадаченное лицо дочери. — То, что есть между нами, трудно объяснить, даже тебе.
Страница 9 из 11
