Дети Акульего бога

Никто из тварей морских, среди которых девушка выросла, не мог противиться такому соблазну — так почему властелин всех морских чудовищ должен отличаться от них?

Через некоторое время она услышала громовой голос:

—  Тебя саму разгадать труднее, чем любые твои загадки. — И Пайки вынырнул так близко от берега, что Кокинья могла погладить его по голове, стоило ей протянуть руку. Он сказал: — Вот и я, дочь Акульего бога.

—  Будет тебе загадка, — пообещала Кокинья. — Если ты, всезнающий Пайки, не сможешь ее разгадать, ты возьмешь меня к моему отцу?

—  Вопрос самый что ни на есть человеческий, — ответил Пайки, — раз загадка не имеет никакого отношения к награде. Так спрашивай же.

Кокинья сделала глубокий вдох:

—  Зачем богу заводить сыновей и дочерей от смертной женщины? Мы полубоги, но умираем; полувысшие, но хрупкие и ранимые; полусовершенные, но навсегда искалеченные нашим человеческим сердцем. Какая жестокость могла заставить бессмертного пожелать таких противоестественных детей?

Пайки поразмыслил. Он закрыл свои огромные, горящие глаза, поводил клешнями, даже задумчиво пробормотал что-то под нос, как человек, когда обдумывает что-то серьезное. Наконец глаза Пайки открылись, и он взглянул на Кокинью со странным весельем в глазах, которого, однако же, она не заметила, будучи молодой и неопытной.

—  Хорошо загадано, — сказал Пайки. — Ибо я знаю, что ответить, но не имею права говорить об этом. Так что ответить я не могу. — На последнем слове огромные клешни закрылись с таким громким скрежетом, что Кокинья сразу подумала, каким грозным врагом Пайки может быть.

—  Значит, ты сдержишь свое слово? — жадно спросила Кокинья. — Ты возьмешь меня к отцу?

—  Я всегда держу свое слово, — ответил Пайки и исчез в море.

Больше Кокинья его не видела.

Но в тот вечер, когда красное солнце опустилось за зеленый горизонт, а ночные птицы и рыбы вышли на охоту, из воды появился молодой человек и направился к Кокинье. Она сразу узнала его — сначала ее так и потянуло его обнять. Но сердце яростно забилось в груди, и она вскочила на ноги, гневно сдвинув брови:

—  Вот как! Наконец ты набрался храбрости взглянуть в глаза родной дочери. Да, смотри, повелитель морей, ибо нет у меня перед тобой ни страха, ни почтения…  — «Ни любви» хотела добавить она, но эти слова застряли у нее в горле, как у ее матери Мирали, когда она хотела побранить певца за то, что тот вторгся в ее сны.

Акулий бог проговорил вместо нее:

—  У тебя нет никаких причин любить меня. — Голос у него был низкий и спокойный и отдавался в ее памяти странным эхом голоса, услышанного при свечах, в теплом уюте между сном и явью. — Разве что моя любовь с первого взгляда к твоей матери. Только это может быть моей защитой и оправданием. Других у меня нет.

—  И жалкая же эта защита, — презрительно рассмеялась Кокинья. — Я спросила у Пайки, зачем богу заводить ребенка со смертной, и он не захотел мне ответить. Ответишь ли ты? — Акулий бог молчал, и Кокинья продолжала свою гневную речь: — Моя мать ни разу не пожаловалась на то, что ты ею пренебрег, но я — не она. Я благодарна за мое наследство только потому, что оно позволило мне отыскать тебя, как бы ты ни прятался. Что же до прочего, я плюю на своих предков, свои права по рождению и на все, что связывает меня с тобой. Я затем сюда и приплыла, чтобы сказать тебе это.

И, сказав это, она заплакала, но это рассердило ее еще сильнее, и тогда она сжала кулаки и осыпала ударами плечи Акульего бога, но он не пошевелился и ничего не сказал. Пристыженная, она унялась и вытерла слезы, молча стоя перед отцом с высоко поднятой головой и вызовом в покрасневших глазах. Акулий же бог смотрел на нее своими непроницаемыми черными глазами, не пытаясь ни приласкать ее, ни наказать, а только, как показалось Кокинье, понять ее целиком, такой, какая она есть. И надо отдать ей справедливость, она ответила на его взгляд точно с таким же намерением.

Когда Акулий бог наконец заговорил, сама Мирали не узнала бы его голос, полный усталости и печали. Он сказал:

—  Хочешь — верь, а хочешь — нет, но, пока твоя мать не вошла в мою жизнь, у меня не было ни малейшего желания заводить детей, ни с такими существами, как я, ни с любой смертной, как бы прекрасна она ни была. Мы — все мы, боги, — и впрямь считаем людей опасно привлекательными — возможно, как раз за их недолгий век и их бренность. И многие божества, не в силах противиться очарованию этой ранимости, рассеяли потомков-полубогов по всему миру. Но не я — я не мог представить себе ничего более презренного, чем намеренно создать такого ребенка, который не сможет полностью унаследовать ни человеческое, ни божественное и проклянет меня за это, как прокляла ты.

Кокинья покраснела и опустила глаза, но ни словом не проявила раскаяния.

Акулий бог мягко сказал:

—  Хорошо, что ты не извиняешься.