Зов

Тётка давно звала погостить. В ответ я честно обещал приехать. Но всё никак не мог выбрать для этого время. Жил и работал я очень далеко, на юге страны, и всегда находились какие-то непреодолимые препятствия моей поездке — то срочная работа, то вал каких-то неотложных проблем, то элементарное отсутствие денег. Поэтому теперь, когда дела призвали меня в этот край, я твёрдо решил повидать тётю.

Тётке было за восемьдесят. Всю свою жизнь она проработала в геологии. Объездила Сибирь, Дальний Восток, долго жила и работала в Монголии. На пенсии занялась общественной работой, собрала вокруг себя ветеранов-геологов, по возможности старалась привлечь внимание властей к их проблемам. Энергии её и увлечённости мог позавидовать любой.

О своём приезде я не сообщил заранее, и он оказался для тёти неожиданным. После радостных восклицаний-слёз-объятий-расспросов, вкусного и сытного тёткиного угощения, мы расположились в уютной комнате, которую тётка отвела мне для проживания, за неспешной беседой.

Тётка любила поговорить. Сначала она подробно расспросила о моём житье-бытье, потом начала рассказывать сама, незаметно для себя углубившись в воспоминания о работе, о разъездах и времени, проведённом в геологических партиях. Тётка увлечённо вспоминала об интересных моментах из далёкого прошлого, которые произошли с ней или её знакомыми. А я, честно признаться, слушал уже в пол уха — подустал с дороги, да и разморило от тепла, сытости и несмолкающей журчащей ручейком тёткиной речи.

— Жалко мужика. С тех пор, как произошёл тот случай, он не оправился, так и остался на всю жизнь странным.

Эти слова тётки я расслышал уже сквозь дрёму, но не мог на них не среагировать. Дело в том, что я с детства неравнодушен к историям «про непонятное и загадочное». Почитываю книги и журнальные статьи, в сети есть у меня несколько любимых сайтов по этой тематике. Особенно привлекают меня истории, которые нельзя объяснить. Возможно, виной тому моя самая что ни на есть обыденная прозаическая жизнь, не знаю. Только при этих словах тётки сон с меня слетел и я, поспешив остановить дальнейший поток воспоминаний, спросил:

— Ты про кого говоришь? Кто странный, тёть Люсь?

— Да Михалыч, сосед мой, о нём тебе толкую.

— А что с ним случилось?

— Да кто ж знает… — вздохнула тётя, — всякое люди болтали. Он в начале восьмидесятых был в геологической партии в местах довольно глухих, от Абакана… км.

Нормальный был мужик, балагур и весельчак. У таких и дело ладится, и отдохнуть они умеют. И угостит, и споёт, и разговор душевный поддержит. Одним словом — душа любой компании. Тянулись к нему люди.

А после той поездки его как подменили! Вернулся совсем другой человек — молчаливый, постаревший, седой. Умом не повредился, нет. Вот только всё больше молчать стал. Разорвал все дружеские связи, почти перестал общаться с людьми, замкнулся в себе. Потом и вовсе стал к бутылке прикладываться. И никому не рассказал, отчего случились с ним все эти перемены.

— А люди? Те, которые с ним работали в той партии, что говорили?

— В том то и дело, что ничего. Перемены эти с Михалычем случились за несколько дней до окончания смены. А отчего — никто не понял. Вроде всё нормально было. Обычный заезд. Ничего странного, тем более страшного тогда не произошло. После, правда ходили разные слухи, чего только не городили люди — что хозяин тайги ему повстречался да душу его пометил, что в аномальную зону он случайно забрёл, про инопланетян что-то…

Тётка раздражённо махнула рукой.

— А Михалыч этот жив?

— Живой. Как обособился от людей тогда, так один и живёт. Старше меня на пять лет, но ещё крепкий старик, коренной сибиряк, настоящий. Сейчас такие перевелись уже.

Мне, южанину, был непонятен смысл, который тётка вкладывала в эти слова. А в мыслях нарисовался почему-то огромный кряжистый дуб. Из тех, чьи искривлённые переплетённые ветви образуют густую крону, подпирающую небо.

— Тётя, а как бы мне увидеться с ним? Можешь устроить нашу встречу?

— Заинтересовался?

Я кивнул.

— Познакомить я вас попытаюсь. Последний год Михалыч стал наведываться ко мне. Придёт, чаю попьём, когда поговорим немножко, но чаще молча сидим. Я с вязанием, он просто помолчит часок-другой. Да я и не пристаю. Спокойнее, когда есть кто-то рядом, пусть и странноватый. Вот только не расскажет он тебе ничего. До сих пор ведь ничего никому не рассказал. Да и забыл за столько лет, наверное.

Михалыч оказался действительно крепким стариком. Чувствовалась в нём скрытая сила, мощь. Хотя годы и образ жизни оставили на нём свой отпечаток. Был он белый — и голову, и бороду с усами словно щедро присыпал снег, сильно сутулился, на морщинистом обветренном лице глаза казались потухшими, без огонька. Сдержанно поздоровавшись, гость смерил меня внимательным взглядом. Словно решая для себя — стоит или нет со мной откровенничать.