На деревянном столе лежит, лицом вниз, обнажённый мужчина. Он не слишком красив, но зеленоватый свет, заливающий помещение выгодно подчёркивает рельефность тела: оно кажется слепленным из мышц, и напоминает об античных образцах. Руки его неудобно вывернуты так, что ладони плотно-плотно прижаты к столу.
Добавить в моё избранное
15 мин, 19 сек 17213
На него смотрит юноша. У юноши плохие зубы, нет почти половины, а те, что есть, непоправимо желты, лишь местами — с чёрными точками кариеса, как иррационально живущие во рту леопарды. У юноши непричёсанные волосы, спадающие на правый глаз, и неуклюжая, пубертатная щетина. На теле — чёрная рубашка, покрытая белым узором, ничего особенно не изображающим, и чёрные, наглаженные брюки. Венчают картину поношенные туфли, в которых давно прогнила стелька, но сегодня они, по меньшей мере, основательно начищены. Ногти пытаются утолить зуд, но только расчёсывают лицо в кровь, которую размазывают, не в силах остановиться, по всему лицу.
Один из них, кажется, я, но совершенно непонятно — кто.
Когда началась эпидемия, мало кто воспринял её всерьёз — наученные горьким опытом, люди только усмехались, видя выступления врачей, призывающих к осторожности. Был свиной грипп, был птичий, теперь опять что-то придумали — одно слово, коновалы. Даже спекулянты со своими вечно помогающими от всего БАДами, даже чудесные целители-гомеопаты, даже эзотерики и иные формы шарлатанов, почти не проявляли активности. Ну что такое, в самом деле, всего несколько фирм-однодневок, обещающих очередную панацею всего за полторы тысячи — цена указана за курс, перед употреблением посоветуйтесь с врачом. Какая жалость, что из-за обилия конкурентов, вздыхали директора этих фирм, приходится теперь косить под настоящее лекарство, придумывать противопоказания, и добавлять вот этот совет про врача. В девяностые народу нужно было обещать как можно больше — вот, наш чудесный бальзам, помогает всем и от всего, включая импотенцию, фригидность, слепоту, геморрой, врождённый кретинизм, клаустрофобию, и плохую карму, и даже сам выносит мусор. Куда ушли те времена… В общем, даже эти замечательные люди, строители маркетинговых пирамид, и адепты сетевого маркетинга, не воспользовались очередной эпидемией, надоело, да и прибыль не та.
А эпидемия, как в той сказке про мальчика, кричащего «волк», была самой настоящей, хотя и чудовищно невнятной. Ещё и поэтому врачам не верили — слишком они мямлили, не желая никого обманывать, но и не обладая сколь бы, то ни было достоверными знаниями. До сих пор непонятно, как она передаётся, и как на лечится, и что она такое, и откуда она. При первых признаках старайтесь принимать как можно чаще холодный душ, и помогай вам Бог. Если подозреваете, что кто-то из ваших знакомых болен — избегайте контактов.
Если же вы не убереглись, то однажды вы увидите яркий сон, и я помню свой. Я срываю с неба звезду за звездой, и кидаю в воду, пытаясь добиться того эффекта, который называю «блинчиками», но мне это никак не удаётся, и меня окутывает мягкая, как детское одеяльце, досада на собственную неумелость, и мне как будто стыдно, как если бы кто-то наблюдал за мной в этот момент и комментировал «ну, ты даже и этого не умеешь!», и, кажется, я слышу голос, и потому бросаю своё занятие, что бы пойти на звук, который, кажется, раздаётся где-то в лесу, как будто это не голос, а топор дровосека, усталого пожилого дядьки, с бодрящимся видом и странной судьбой.
В лесу такие странные деревья, слишком обычные и не вызывающие никаких ассоциаций, как не старайся увидеть в них, по случаю окутавшего всё полумрака, древних чудовищ, тянущих конечности к луне, обросшей умирающим в безвоздушном пространстве, мхом, которому так пусто и одиноко. Я развожу костёр, но он быстро гаснет, потому что слишком упорно, вопреки инстинкту самосохранения, отдаёт в неблагодарное пространство всё своё тепло, и в итоге — коченеет, и исчезает, как исчезают со временем детские интересы, и их уже не вернуть, как исчезает в небе воздушный шарик, отпущенный детской рукой, провожаемый паническим плачем, оставляя за собой самую искреннюю боль утраты, и остаётся только жить дальше, надеясь, что шарик отыщет в небе что-то хорошее, как компенсацию за эту боль, причинённую его побегом, утверждая имморальные законы гармонии. Отчаявшись развести костёр, я снова слышу голос, не то, что бы зовущий, но такой манящий, и снова иду туда, куда его помещает моё воображение, и однажды выхожу на полянку, освещаемую электрическим, уличным фонарём, по которому ползают, извиваясь в танце жизни, огромные гусеницы, которым ещё предстоит превратиться в бабочек, играющих среди зелени травы в цветы. Свет фонаря сгущается в фигуру, машущую мне рукой, и говорящую, что красивых деревьев не бывает, а я берусь спорить, а потом понимаю, что имеется в виду, и кидаюсь обнимать светлый силуэт, но он уже так далеко, что мне не добежать, и я спотыкаюсь, и падаю на землю, величественно, как камень катится с горы, никуда особенно не стремясь, и ничего особенного не желая. Тогда я начинаю просто — скучно ждать, когда сон исторгнет меня из своего распухающего образами нутра, и жду невероятно долго, как бы многие годы, как бы целые века, как будто жду не пробуждения, а конца последнего, перед летними каникулами, урока, в глубине души уже понимая, что нелепо торопить время — оно никогда не забывает пройти, и проходя, походя, собирает всё, что мы считали нашим, пока не отберёт нас самих.
Один из них, кажется, я, но совершенно непонятно — кто.
Когда началась эпидемия, мало кто воспринял её всерьёз — наученные горьким опытом, люди только усмехались, видя выступления врачей, призывающих к осторожности. Был свиной грипп, был птичий, теперь опять что-то придумали — одно слово, коновалы. Даже спекулянты со своими вечно помогающими от всего БАДами, даже чудесные целители-гомеопаты, даже эзотерики и иные формы шарлатанов, почти не проявляли активности. Ну что такое, в самом деле, всего несколько фирм-однодневок, обещающих очередную панацею всего за полторы тысячи — цена указана за курс, перед употреблением посоветуйтесь с врачом. Какая жалость, что из-за обилия конкурентов, вздыхали директора этих фирм, приходится теперь косить под настоящее лекарство, придумывать противопоказания, и добавлять вот этот совет про врача. В девяностые народу нужно было обещать как можно больше — вот, наш чудесный бальзам, помогает всем и от всего, включая импотенцию, фригидность, слепоту, геморрой, врождённый кретинизм, клаустрофобию, и плохую карму, и даже сам выносит мусор. Куда ушли те времена… В общем, даже эти замечательные люди, строители маркетинговых пирамид, и адепты сетевого маркетинга, не воспользовались очередной эпидемией, надоело, да и прибыль не та.
А эпидемия, как в той сказке про мальчика, кричащего «волк», была самой настоящей, хотя и чудовищно невнятной. Ещё и поэтому врачам не верили — слишком они мямлили, не желая никого обманывать, но и не обладая сколь бы, то ни было достоверными знаниями. До сих пор непонятно, как она передаётся, и как на лечится, и что она такое, и откуда она. При первых признаках старайтесь принимать как можно чаще холодный душ, и помогай вам Бог. Если подозреваете, что кто-то из ваших знакомых болен — избегайте контактов.
Если же вы не убереглись, то однажды вы увидите яркий сон, и я помню свой. Я срываю с неба звезду за звездой, и кидаю в воду, пытаясь добиться того эффекта, который называю «блинчиками», но мне это никак не удаётся, и меня окутывает мягкая, как детское одеяльце, досада на собственную неумелость, и мне как будто стыдно, как если бы кто-то наблюдал за мной в этот момент и комментировал «ну, ты даже и этого не умеешь!», и, кажется, я слышу голос, и потому бросаю своё занятие, что бы пойти на звук, который, кажется, раздаётся где-то в лесу, как будто это не голос, а топор дровосека, усталого пожилого дядьки, с бодрящимся видом и странной судьбой.
В лесу такие странные деревья, слишком обычные и не вызывающие никаких ассоциаций, как не старайся увидеть в них, по случаю окутавшего всё полумрака, древних чудовищ, тянущих конечности к луне, обросшей умирающим в безвоздушном пространстве, мхом, которому так пусто и одиноко. Я развожу костёр, но он быстро гаснет, потому что слишком упорно, вопреки инстинкту самосохранения, отдаёт в неблагодарное пространство всё своё тепло, и в итоге — коченеет, и исчезает, как исчезают со временем детские интересы, и их уже не вернуть, как исчезает в небе воздушный шарик, отпущенный детской рукой, провожаемый паническим плачем, оставляя за собой самую искреннюю боль утраты, и остаётся только жить дальше, надеясь, что шарик отыщет в небе что-то хорошее, как компенсацию за эту боль, причинённую его побегом, утверждая имморальные законы гармонии. Отчаявшись развести костёр, я снова слышу голос, не то, что бы зовущий, но такой манящий, и снова иду туда, куда его помещает моё воображение, и однажды выхожу на полянку, освещаемую электрическим, уличным фонарём, по которому ползают, извиваясь в танце жизни, огромные гусеницы, которым ещё предстоит превратиться в бабочек, играющих среди зелени травы в цветы. Свет фонаря сгущается в фигуру, машущую мне рукой, и говорящую, что красивых деревьев не бывает, а я берусь спорить, а потом понимаю, что имеется в виду, и кидаюсь обнимать светлый силуэт, но он уже так далеко, что мне не добежать, и я спотыкаюсь, и падаю на землю, величественно, как камень катится с горы, никуда особенно не стремясь, и ничего особенного не желая. Тогда я начинаю просто — скучно ждать, когда сон исторгнет меня из своего распухающего образами нутра, и жду невероятно долго, как бы многие годы, как бы целые века, как будто жду не пробуждения, а конца последнего, перед летними каникулами, урока, в глубине души уже понимая, что нелепо торопить время — оно никогда не забывает пройти, и проходя, походя, собирает всё, что мы считали нашим, пока не отберёт нас самих.
Страница 1 из 5
