Эпидемия: Революция

Потом я поднимаюсь, потому что вспоминаю, об одном важном деле — и спешу в город, но деревья всё не кончаются, город всё не начинается, как будто лес нанесён на внутреннюю часть колеса, а я посажен в него, как антропоморфная белка, и я уже не могу остановиться, хотя знаю, что никогда не выберусь из леса, от этих чёрных клякс ночных деревьев, надо отдать им должное, расступающихся передо мной так, что бы я не натыкался на их стволы, и не оцарапал лицо об ветки. Задохнувшись, я останавливаюсь — это всё-таки возможно, и чувствую спиной попутный ветер, всё так просто — надо только подобрать правильное положение тела, и я нахожу его — надо оставить прямой одну ногу, а другую согнуть, как будто я балерина, так, что бы колено поднятой ноги торчало в сторону, а кончики пальчиков стопы её касались колена той ноги, что осталась удерживать моё грузное и грустное тело. Я принимаю эту позу, расставляю руки в стороны, и, конечно, меня подхватывает ветер, и несёт именно туда, куда мне надо, только управлять полётом немного неудобно, и ведь всё приходится открывать самому, ведь никто не расскажет мне, как это делается, как будто я эмбрион, без сторонних консультаций, проходящий стадии пренатального развития, изобретающий колесо за колесом, велосипед за велосипедом, но я уже понимаю, что высота полёта зависит от угла, между ногами, а направление — от положения рук, и даже не важно, какой там ветер — попутный, или распутный, соблазняющий каждым свои лёгким касанием, гладящий сквозь одежду тело моё — ну, значит нравлюсь чем-то. Как же быстро кончается лес, как быстро я оказываюсь в городе, так недалеко от дома, пролетев медленно, как тополиный пух, обречённый сгореть в кострах детского восторга, над парком аттракционов, замершем, в предвкушении скорого открытия, как хищник, в преддверии наивной жертвы, и приземлившись среди трёхэтажных домиков улицы, названия которой я и не знал, а всё равно забыл, прямо возле обшарпанного пионера с обломанным какими-то сильными вандалами, горном, и отломанным, сифилитическим носом, но всё таким же упорно стоящим под напором всех стихий, и верно, как Хатико, ждущим возвращения своих таинственных хозяев, оставивших его здесь терпеть и наблюдать…

Пробуждение подкрадывается незаметно, но сон становится вязким, как болото, и его логика упорно не отпускает меня, так что я ещё долго обдумываю, где выкроить время, что бы пойти к тому водоёму, который я видел во сне. Тем более, что ведь теперь я знаю такой простой, выгодный, и совершенно бесплатный способ передвижения.

Я, если только это я, если только я не кто-то другой, а именно вот этот вот, просыпаюсь в поту, настолько обильном, что кровать была бы более сухой, вылей я на неё ведро воды. В голове отчаянно гудит, а в лёгких, творится полный беспредел — как будто там роятся жуки, заделывая альвеолы пластилином, заливая всё быстро твердеющим цементом, и кусая всю живую материю, до которой могут дотянуться каждый раз, когда мне, вдруг, кажется целесообразным вдохнуть. Несколько порезов на моих ногах — сущая мелочь, поцарапался на работе о ящики, распухли, а кожа вокруг них побелела, видимо, для большего контраста.

Я долго не могу разлепит глаза, залитые гноем, а ещё отлежал во сне левую руку, так, что она, скажем так, «приходит в себя» очень болезненно.

За окном ночь. Будильник зазвенит не раньше, чем через полтора часа, но спать не хочется, а хочется кофе.

Уже закипает чайник, а я всё думаю, можно ли допускать, что бы другие видели, как я летаю, или этого лучше избегать? Может быть, следует научить кого-нибудь летать?

Я уже курю, глядя с балкона на редкие огоньки окон дома напротив, я уже оделся, а всё размышляю — может быть, сейчас я увижу, как кто-то взлетает над домами? Может быть, все уже знают о том, что можно летать, может быть, это такая возрастная стадия, о которой просто не принято говорить, вроде полового созревания? Окурок летит вниз, как удалой камикадзе, меня уже окутывает апатия, в желудке разбухает тошнота, которой не дано разразиться рвотой, когда становится, наконец, понятно, что умение летать было частью сна, и использовать эту чудесную способность, казавшуюся такой настоящей, такой неотъемлемой частью реальности, не представляется возможным.

А может быть, это снилось не мне, а тому — второму. Я не знаю. Я даже почти уверен, что это снилось ему, а не мне. На поздних стадиях болезни такая деперсонализация, что спутать себя с кем-то другим не сложнее, чем запутаться в персонажах плохо написанной книги. Но это и не важно, потому что тут самое время приступить к разбору сна.

Что же должно насторожить человека? Во-первых, звёзды. Звёзды в этих снах присутствуют обязательно, и они так или иначе очень плохо держатся на небе — кто-то срывает их руками, а одному приснилось, что он ужинает с семьёй, у открытого окна. Вечереет, и он понимает, что окно-то открыто!