На деревянном столе лежит, лицом вниз, обнажённый мужчина. Он не слишком красив, но зеленоватый свет, заливающий помещение выгодно подчёркивает рельефность тела: оно кажется слепленным из мышц, и напоминает об античных образцах. Руки его неудобно вывернуты так, что ладони плотно-плотно прижаты к столу.
Добавить в моё избранное
15 мин, 19 сек 17215
А ведь этого нельзя допускать в ночное время, и он успевает закрыть злополучное окно, захлопнуть, чуть не разбив стекло, и затравленным зверем, чудом избежавшим гибели, и ещё не верящим своем счастью, смотрит, как дрожит подоконник, слушает, как дребезжит стекло, а звёзды на небе лихорадочно передвигаются, как бы гоняются друг за другом.
В общем, неправильные звёзды, это первый признак сна, диктуемого болезнью.
Второй — светящийся силуэт. Характерно, что силуэт никому из нас не удалось идентифицировать, как мужской, женский, или детский. При этом — во всех случаях, очевидно, что силуэт обнажён, и, по меньшей мере, не является эстетически отталкивающим.
Третий признак — тяжёлое пробуждение, одной из нас целый день казалось, что у неё есть брат, который поругался с ней во сне, и которого наяву не было. Она рассеянно блуждала глазами по монитору компьютера, пытаясь сосредоточиться на работе, но мысли её были заняты пониманием того, что хотя брат и не прав, извинятся, как всегда, придётся ей.
Не имеет смысла искать образы в сонниках — строго говоря, нам ведь не снится ничего, в образы облекает сны уже наша память, а во время сна мозг просто жонглирует голой информацией. Если сон вещий, то проснувшись ты знаешь, к чему он снился, по крайней мере, до того момента, как начинаешь анализировать — какая связь между образами из сна, и тем, что они обозначают? Связи как правило нет никакой, и мозг, не увидев связи, отбрасывает понимание. Но вирус портит мозг, что-то в нём необратимо влияет, создаёт опухоли, звучащие в унисон.
Несколько дней человек просыпается в липком поту, и чувствует себя нехорошо, а потом, бодрствуя, мечется из апатии в амок, из амока в эйфорию, из эйфории в прострацию, из прострации в отчуждение, из отчуждения в ощущение блаженного единства со всем миром, а из этого сладкого чувства, в апатию. Тело заражённого становится необычайно чувствительным, любая рана гноится, и долго не проходит, на ногах вырастают целые грибницы, и всё сопровождается зудом, который невозможно утолить, и жаждой, от которой не избавиться, и он увлекает на эту тропу всех, кто пообщается с ним за этот период. Благо, что сам больной, обыкновенно, ищет уединения, как раненный зверь, идущий в долину смерти, заползающий в кусты, что бы или умереть, или выжить, враз и навсегда. Но — многие ли из нас могут вот так, просто, ничего не объясняя, сославшись на плохое самочувствие и расположение духа, несколько дней провести наедине со своей судьбой? Кто-то преодолевает на ранних стадиях обострившуюся социофобию, и идёт к врачам. Для таких пока придуман только карантин, и добровольные исследования. Если эпидемия не утихнет, а нам всем уже очевидно, что она не собирается, вскоре их сделают принудительными — в некоторых странах, впрочем, такие законы уже приняты.
Последней стадией становится утрата вкусовых ощущений, и обострение чувствительности слизистой. Есть невероятно трудно, даже жидкость заставляет язык и нёбо визжать, хотя болью это ощущение назвать трудно — скорее что-то среднее между усталостью, и брезгливостью, просто непреодолимо сильный дискомфорт. Тело кажется напяленным, сшитым не по мерке, каким-то неуклюжим, чужим, при чём, настолько чужим, что ты, по сути, не имеешь на него никаких моральных прав.
А потом наступает утро, это всегда утро понедельника, но об этом знаем только мы, пережившие такой понедельник, и теперь отчаянно пытающиеся понять, есть ли в этом знак, или этот день — просто удобный культурный триггер, запускающий реализацию каких-то процессов.
Затемно мы выходим из домов, и идём блуждать, на ходу еле слышно поскуливая, бесконечно скребя ногтями кожу, и жмурясь, от малейшего света. Наши лица искажают гримасы, а наши маршруты не поддаются прогнозированию. Многие из нас пропадают в этом пути, как мальки рыб, кто-то всё-таки оказывается в больнице, а кого-то сбивает машина, за то, что проезжая часть показалась неплохим местом резко остановиться, и завязать шнурки, которые развязаны уже десять минут, но никак не доходили руки, а теперь, несомненно, больше терпеть этого нельзя.
Наши мысли полны мрака, бесконечного смакования неудобных случаев, собственного позора, и прецедентов трусости, кажется, что в наших биографиях и нет больше ничего.
И малая часть нас находит этот дом, который строили-строили, да и забыли в чаще леса, и там нас встречают они — в масках животных, в деловых, строгих костюмах, они провожают нас в подвал, а нам уже всё равно.
И вот — на деревянном столе обнажённый мужчина, а рядом стоит, и смотрит на него неопрятно одетый юноша, и один из них — я, а кто именно — непонятно.
Оба они, пока шли сюда, изменились, в духе своём, почти до неузнаваемости, и почти ничего не помнят из прошлой жизни, кроме самых заветных и главных нюансов, и обоим кажется, что за пределами комнаты нет ничего.
В общем, неправильные звёзды, это первый признак сна, диктуемого болезнью.
Второй — светящийся силуэт. Характерно, что силуэт никому из нас не удалось идентифицировать, как мужской, женский, или детский. При этом — во всех случаях, очевидно, что силуэт обнажён, и, по меньшей мере, не является эстетически отталкивающим.
Третий признак — тяжёлое пробуждение, одной из нас целый день казалось, что у неё есть брат, который поругался с ней во сне, и которого наяву не было. Она рассеянно блуждала глазами по монитору компьютера, пытаясь сосредоточиться на работе, но мысли её были заняты пониманием того, что хотя брат и не прав, извинятся, как всегда, придётся ей.
Не имеет смысла искать образы в сонниках — строго говоря, нам ведь не снится ничего, в образы облекает сны уже наша память, а во время сна мозг просто жонглирует голой информацией. Если сон вещий, то проснувшись ты знаешь, к чему он снился, по крайней мере, до того момента, как начинаешь анализировать — какая связь между образами из сна, и тем, что они обозначают? Связи как правило нет никакой, и мозг, не увидев связи, отбрасывает понимание. Но вирус портит мозг, что-то в нём необратимо влияет, создаёт опухоли, звучащие в унисон.
Несколько дней человек просыпается в липком поту, и чувствует себя нехорошо, а потом, бодрствуя, мечется из апатии в амок, из амока в эйфорию, из эйфории в прострацию, из прострации в отчуждение, из отчуждения в ощущение блаженного единства со всем миром, а из этого сладкого чувства, в апатию. Тело заражённого становится необычайно чувствительным, любая рана гноится, и долго не проходит, на ногах вырастают целые грибницы, и всё сопровождается зудом, который невозможно утолить, и жаждой, от которой не избавиться, и он увлекает на эту тропу всех, кто пообщается с ним за этот период. Благо, что сам больной, обыкновенно, ищет уединения, как раненный зверь, идущий в долину смерти, заползающий в кусты, что бы или умереть, или выжить, враз и навсегда. Но — многие ли из нас могут вот так, просто, ничего не объясняя, сославшись на плохое самочувствие и расположение духа, несколько дней провести наедине со своей судьбой? Кто-то преодолевает на ранних стадиях обострившуюся социофобию, и идёт к врачам. Для таких пока придуман только карантин, и добровольные исследования. Если эпидемия не утихнет, а нам всем уже очевидно, что она не собирается, вскоре их сделают принудительными — в некоторых странах, впрочем, такие законы уже приняты.
Последней стадией становится утрата вкусовых ощущений, и обострение чувствительности слизистой. Есть невероятно трудно, даже жидкость заставляет язык и нёбо визжать, хотя болью это ощущение назвать трудно — скорее что-то среднее между усталостью, и брезгливостью, просто непреодолимо сильный дискомфорт. Тело кажется напяленным, сшитым не по мерке, каким-то неуклюжим, чужим, при чём, настолько чужим, что ты, по сути, не имеешь на него никаких моральных прав.
А потом наступает утро, это всегда утро понедельника, но об этом знаем только мы, пережившие такой понедельник, и теперь отчаянно пытающиеся понять, есть ли в этом знак, или этот день — просто удобный культурный триггер, запускающий реализацию каких-то процессов.
Затемно мы выходим из домов, и идём блуждать, на ходу еле слышно поскуливая, бесконечно скребя ногтями кожу, и жмурясь, от малейшего света. Наши лица искажают гримасы, а наши маршруты не поддаются прогнозированию. Многие из нас пропадают в этом пути, как мальки рыб, кто-то всё-таки оказывается в больнице, а кого-то сбивает машина, за то, что проезжая часть показалась неплохим местом резко остановиться, и завязать шнурки, которые развязаны уже десять минут, но никак не доходили руки, а теперь, несомненно, больше терпеть этого нельзя.
Наши мысли полны мрака, бесконечного смакования неудобных случаев, собственного позора, и прецедентов трусости, кажется, что в наших биографиях и нет больше ничего.
И малая часть нас находит этот дом, который строили-строили, да и забыли в чаще леса, и там нас встречают они — в масках животных, в деловых, строгих костюмах, они провожают нас в подвал, а нам уже всё равно.
И вот — на деревянном столе обнажённый мужчина, а рядом стоит, и смотрит на него неопрятно одетый юноша, и один из них — я, а кто именно — непонятно.
Оба они, пока шли сюда, изменились, в духе своём, почти до неузнаваемости, и почти ничего не помнят из прошлой жизни, кроме самых заветных и главных нюансов, и обоим кажется, что за пределами комнаты нет ничего.
Страница 3 из 5
