На деревянном столе лежит, лицом вниз, обнажённый мужчина. Он не слишком красив, но зеленоватый свет, заливающий помещение выгодно подчёркивает рельефность тела: оно кажется слепленным из мышц, и напоминает об античных образцах. Руки его неудобно вывернуты так, что ладони плотно-плотно прижаты к столу.
Добавить в моё избранное
15 мин, 19 сек 17216
Там, за обнажённым, стоит витрина, и за стеклом разложены грубо отрезанные руки, а ниже — ноги, вот — детская ножка, а вот — изящная женская, а вот — волосатая мужская, и даже морщинистая, старческая. За прилавком несколько тел, нарезанных как-то произвольно: вот — мужское тело, обрубленное чуть ниже рёбер, сохранившее левую руку, по локоть, и голову, только без правого глаза, как бы усажено на стул, а вот — левая часть женщины: только голова — целиком, а всё остальное — мастерски разрезано ровно пополам, да ещё сосок выжжен. С потолка свисает некое подобие щупалец, держащих несколько голов. Щупальца находятся в постоянном движении, но никогда не выпускают доверенную им кем-то плоть.
И эти двое, и один из них, почти наверняка, я.
Одетый окликает нагого. Тот поднимает голову, и улыбается. Он не может оторвать ладоней от стола, они чем-то приклеены. Одетый подходит, резко дёргает нагого за локти, и на столе остаётся несколько лоскутов кожи. Одетый берёт обнажённого за руку, и помогает сесть. Голый прижимает ладони ко рту, и издаёт какой-то наигранный крик, как будто знает, что кричать положено, но уже не помнит, почему, и просто пытается соответствовать местным обычаям. Когда он наконец убирает руки, и прикрывается, на лице остаётся кровь. Здесь холодно, говорит один из них, и другой кивает.
Открывается дверь, и входит женщина, одетая в чёрное. Ну да, ну да, говорит один из мужчин, про голого и чёрную мадам, конечно. Это точно говорю я, но вот который тут я? Может быть я это эта женщина? Она, улыбаясь, подходит к столу, и просит одетого слезть, и подержать обнажённого за плечи. Одетый исполняет, и женщина извлекает из кармана скальпель, и протыкает нагому щёку. Потом резким движением вырывает скальпель, таким образом, расширив мужчине рот. В зеленоватом свете кровь обретает какой-то странный оттенок, и вдруг становится ясно, что это — принципиально новый цвет, ничего общего не имеющий с известной человеку цветовой гаммой. Отрезанные руки, лежащие в витрине, начинают шевелиться, они хватают друг друга, гладят, держат, они борются. Головы, пытаются бормотать что-то, беззвучно шлёпая губами, а тела, усаженные за витрину, совершают странные движения оставшимися конечностями, и, вдруг, увидев друг друга, целуются — с такой нежностью, которую я не мог себе представить прежде.
Кто-то здесь явно я.
Женщина втыкает скальпель в грудь нагому, вырезает кружок кожи, почти не задев мяса. Под кожей у него сразу начинают происходить какие-то процессы: из-под плоти наружу пробираются оголённые, искрящие проводки, сплетаясь в мелкое подобие искусственных цветов. Отпусти его, говорит она, и одетый отпускает, а нагой начинает кататься по полу, руками ковыряясь в раскрытом своём животе, извлекая оттуда куски мяса, которые, оказавшись на воле, обрастают кожей, отращивают ножки, и принимаются мельтешить по комнате. У этих потешных существ даже бывает подобие рожиц, и одно из них начинает скрести стену, пытаясь сделать себе норку, и может быть — оно и есть я?
Наконец, голый успокаивается, достав из себя кровоточащую, распухшую схему, и замирает на полу, блаженно бормоча что-то. Женщина забирает у него схему, и баюкает. Руки обнажённого начинают сжиматься, рывками, пока не становятся совсем маленькими, и тогда женщина просит одетого помочь ей перетащить его за витрину, к целующимся.
Теперь я — либо он, либо она. Во всяком случае, это наиболее вероятные варианты.
Она подводит его к столу, и расстёгивает на нём рубашку. Он кивает, и дальше раздевается самостоятельно.
У того, кого прежде было удобно обозначать как обнажённого, между тем, руки превращаются в металлические отростки, и он смеётся, глядя на них, и рассыпает на пол белые зубы из кровоточащего рта. Целующиеся на секунду отвлекаются на него, одаривают приветливыми взглядами, и возвращаются к своему занятию.
Женщина в чёрном закуривает, и смотрит куда-то мимо всего этого, в обволакивающую всё пустоту, к которой уже тянутся, что бы заполнить, и тем истребить её, протуберанцы новой плоти. Это новая революция, шепчет она, и ей вторит юноша, и их слова повторяют головы с потолка, это — новая революция, последнее буйное восстание жизни. Бешеный рывок туда, откуда только и возможно сломать видеодром, вечная гарантия рассвета над Чевенгруом. Это — чудовищное, и неуместное как задорный зубовный скрежет среди сплошной тишины, утешение, и воздаяние за уходящее прочь время. Это — новая нежность, для новой органики, новая форма ласки, последний ночной кошмар, накануне большой бессонницы, лишающей рассудок всяких границ. Это — гимн испепеляющему солнцу, и Богу, дарующему отныне снегу власть не таять в тепле, а радуге — силу намекать на небывалые свершения. Это рождение, через боль и метаморфозы, силы, уничтожающей смерть, и устраняющей всё, что делает смерть необходимой. Это восхищённое совмещение Фёдорова и Витухновской, Философия общего дела и безвозвратное Уничтожение Реальности в одном флаконе, бешеный, отчаянный танец либидо и мортидо, эроса и танатоса.
И эти двое, и один из них, почти наверняка, я.
Одетый окликает нагого. Тот поднимает голову, и улыбается. Он не может оторвать ладоней от стола, они чем-то приклеены. Одетый подходит, резко дёргает нагого за локти, и на столе остаётся несколько лоскутов кожи. Одетый берёт обнажённого за руку, и помогает сесть. Голый прижимает ладони ко рту, и издаёт какой-то наигранный крик, как будто знает, что кричать положено, но уже не помнит, почему, и просто пытается соответствовать местным обычаям. Когда он наконец убирает руки, и прикрывается, на лице остаётся кровь. Здесь холодно, говорит один из них, и другой кивает.
Открывается дверь, и входит женщина, одетая в чёрное. Ну да, ну да, говорит один из мужчин, про голого и чёрную мадам, конечно. Это точно говорю я, но вот который тут я? Может быть я это эта женщина? Она, улыбаясь, подходит к столу, и просит одетого слезть, и подержать обнажённого за плечи. Одетый исполняет, и женщина извлекает из кармана скальпель, и протыкает нагому щёку. Потом резким движением вырывает скальпель, таким образом, расширив мужчине рот. В зеленоватом свете кровь обретает какой-то странный оттенок, и вдруг становится ясно, что это — принципиально новый цвет, ничего общего не имеющий с известной человеку цветовой гаммой. Отрезанные руки, лежащие в витрине, начинают шевелиться, они хватают друг друга, гладят, держат, они борются. Головы, пытаются бормотать что-то, беззвучно шлёпая губами, а тела, усаженные за витрину, совершают странные движения оставшимися конечностями, и, вдруг, увидев друг друга, целуются — с такой нежностью, которую я не мог себе представить прежде.
Кто-то здесь явно я.
Женщина втыкает скальпель в грудь нагому, вырезает кружок кожи, почти не задев мяса. Под кожей у него сразу начинают происходить какие-то процессы: из-под плоти наружу пробираются оголённые, искрящие проводки, сплетаясь в мелкое подобие искусственных цветов. Отпусти его, говорит она, и одетый отпускает, а нагой начинает кататься по полу, руками ковыряясь в раскрытом своём животе, извлекая оттуда куски мяса, которые, оказавшись на воле, обрастают кожей, отращивают ножки, и принимаются мельтешить по комнате. У этих потешных существ даже бывает подобие рожиц, и одно из них начинает скрести стену, пытаясь сделать себе норку, и может быть — оно и есть я?
Наконец, голый успокаивается, достав из себя кровоточащую, распухшую схему, и замирает на полу, блаженно бормоча что-то. Женщина забирает у него схему, и баюкает. Руки обнажённого начинают сжиматься, рывками, пока не становятся совсем маленькими, и тогда женщина просит одетого помочь ей перетащить его за витрину, к целующимся.
Теперь я — либо он, либо она. Во всяком случае, это наиболее вероятные варианты.
Она подводит его к столу, и расстёгивает на нём рубашку. Он кивает, и дальше раздевается самостоятельно.
У того, кого прежде было удобно обозначать как обнажённого, между тем, руки превращаются в металлические отростки, и он смеётся, глядя на них, и рассыпает на пол белые зубы из кровоточащего рта. Целующиеся на секунду отвлекаются на него, одаривают приветливыми взглядами, и возвращаются к своему занятию.
Женщина в чёрном закуривает, и смотрит куда-то мимо всего этого, в обволакивающую всё пустоту, к которой уже тянутся, что бы заполнить, и тем истребить её, протуберанцы новой плоти. Это новая революция, шепчет она, и ей вторит юноша, и их слова повторяют головы с потолка, это — новая революция, последнее буйное восстание жизни. Бешеный рывок туда, откуда только и возможно сломать видеодром, вечная гарантия рассвета над Чевенгруом. Это — чудовищное, и неуместное как задорный зубовный скрежет среди сплошной тишины, утешение, и воздаяние за уходящее прочь время. Это — новая нежность, для новой органики, новая форма ласки, последний ночной кошмар, накануне большой бессонницы, лишающей рассудок всяких границ. Это — гимн испепеляющему солнцу, и Богу, дарующему отныне снегу власть не таять в тепле, а радуге — силу намекать на небывалые свершения. Это рождение, через боль и метаморфозы, силы, уничтожающей смерть, и устраняющей всё, что делает смерть необходимой. Это восхищённое совмещение Фёдорова и Витухновской, Философия общего дела и безвозвратное Уничтожение Реальности в одном флаконе, бешеный, отчаянный танец либидо и мортидо, эроса и танатоса.
Страница 4 из 5
