Когда Соломон Мерц вышел из дома, день уже близился к вечеру и жара немножечко спала. Обещая прохладу, где-то совсем далеко, на западе, слегка рокотал гром и курчавились темные тучи. Улица была совершенно пустынна, только бродячий пес болтался возле закрытых ставнями витрин мясной лавки. Заметив Мерца, пес покосился на него слезящимся глазом и опасливо отошел.
Добавить в моё избранное
7 мин, 55 сек 2538
Соломон осмотрелся. Еврейский квартал действительно словно вымер, даже ветер не гнал привычного мусора по раздолбленной мостовой. Там, где не было ставен, окна изнутри прикрывали плотные шторы, словно ткань могла защитить людей, затаившихся в комнатах. Мрачная жуть навалилась на залитые солнцем дома. Поддавшись общему настроенью квартала, Мерц едва не вернулся назад, под убогую защиту своей мастерской. Однако уже через пару секунд он вздохнул и запер двери на ключ.
Над дверьми красовалась яркая вывеска, за хорошие деньги написанная местным художником Изей: «ФОТОГРАФИЯ Соломон Мерц. Остановись мгновенье!». Вокруг надписи живописец щедро рассыпал и фотокамеру на треноге, и яркую вспышку магния, и целый веер портретов жеманных дам и кавалеров с усами. Соломон всегда думал, что уж портреты-то он мог налепить и сам, но бороться с традицией, тем более в этом квартале, было бессмысленно. Так что настоящие снимки демонстрировали мастерство фотографа в небольшом окошке, превращенном в витрину. Окошко было без ставен, и это весьма беспокоило. Но уж тут ничего не поделаешь. На все воля Божия!
Мерц напряженно прислушался. Было тихо, лишь гром ворчал вдалеке.
— Успею, — сказал сам себе Соломон, понимая прекрасно, что никаких гарантий на это нет. И словно в ответ на его опасения где-то раздался короткий, едва слышный вскрик.
Словно подстегнутый злым хлыстом, фотограф вздрогнул и почти побежал по улице, стараясь держаться поближе к стенам и подворотням.
Слухи о грядущих погромах ленивыми черными тараканами ползли по городу с ранней весны. Вначале от них отмахивались и даже отшучивались. Соломон вспомнил, как сам смеялся в гостях у булочника Самсона грустному анекдоту:
— Поссорились врач, жандарм и пожарный. Кто виноват? Конечно, евреи…
Тогда это было скорей смешно, чем печально. Но потом пришли вести о еврейских погромах в Киеве и Одессе… Торговки на центральном базаре отпускали уже далеко не беззлобные шутки. Мужчины смотрели угрюмо, знакомые из-за пределов квартала стеснялись — или боялись? — здороваться. А дети, дети… Маленькие обезьянки, старательно выносящие из домов все, что там слышат и видят! Они не злы, не жестоки — просто глупы…
И вот вчера от одной двери к другой, от квартиры к квартире пробежала тревожная весть: завтра! Завтра придут, и никто не поможет — ни полиция, ни войска, ни генерал-губернатор. Они придут после, когда ничего нельзя уже будет исправить. А завтра — запирайтесь, прячьтесь, и избави вас Бог появиться на улице!
Мерц всю ночь укреплял свою мастерскую, прятал что мог, таскал в подвал матрацы для жены и детей. Но судьба решила иначе: именно в этот день, после полудня, его Рахиль принялась рожать шестого ребенка. И не смотря на солидный опыт, что-то там получалось не так.
Акушерка жила в пяти минутах ходьбы от фотографа, но никто не мог поручиться, что эти минуты у Соломона будут.
Фотограф вздохнул, опасливо огляделся и быстрым шагом двинулся вдоль по улице. Слепые окна провожали его недобрыми взглядами, а шаги гремели по мостовой предательски громко.
— Успею! — снова сказал себе Соломон и ещё ускорил шаги.
Полпути уже было пройдено, и это вселяло надежду. Вот сейчас поворот, и останется всего ничего! Мерц свернул за угол, машинально прошёл ещё шага четыре и замер. По улице, вдалеке, шагала людская толпа, ещё не слышимая отсюда, но грозная уже своей молчаливостью. Потом раздался звук лопнувших стёкол, и этот звон разбудил Соломона. Внезапно он понял, что это — смерть. И ещё он понял, что стекло разбилось гораздо ближе, чем колыхался передний ряд чёрной толпы.
— Ату, братцы! — раздался пронзительный крик где-то рядом. — Ловите жида!
И в то же мгновенье бедный фотограф увидел в десятке метров перед собой багровую пьяную рожу, с бессмысленными глазами и оскаленным ртом. Мерц мгновенно шарахнулся обратно за угол и помчался назад, понимая, что далеко не уйдёт. За поворотом уже стучали кованые сапоги, и толпа, скорее всего, уже тоже услышала крик и начала рассыпаться на отдельных бегущих людей. Людей, бегущих за ним.
Инстинкт загнанного животного подсказал Соломону возможный выход. До того, как погоня миновала спасительный угол, он успел заскочить в длинную тёмную подворотню и промчаться по ней в заросший акацией двор. Первая дверь, которую он увидел, вела в подвал и была, конечно же, заперта изнутри. Но значит, там кто-то был, и Мерц стал отчаянно колотить руками по обитым железом доскам. Если здесь не откроют, его уже ничто не спасёт.
Дверь открылась немного поздней, чем было бы нужно. Во двор уже ворвались преследователи. Улюлюкая и свистя, помчались они к затравленному человеку, и хотя он успел проскользнуть внутрь подвала, погоня знала теперь, куда скрылась жертва. На дверь посыпались удары кулаков и сапог, двор огласился матерной бранью.
— Это вы, Соломон! — услышал Мерц тихий надтреснутый голос.
Над дверьми красовалась яркая вывеска, за хорошие деньги написанная местным художником Изей: «ФОТОГРАФИЯ Соломон Мерц. Остановись мгновенье!». Вокруг надписи живописец щедро рассыпал и фотокамеру на треноге, и яркую вспышку магния, и целый веер портретов жеманных дам и кавалеров с усами. Соломон всегда думал, что уж портреты-то он мог налепить и сам, но бороться с традицией, тем более в этом квартале, было бессмысленно. Так что настоящие снимки демонстрировали мастерство фотографа в небольшом окошке, превращенном в витрину. Окошко было без ставен, и это весьма беспокоило. Но уж тут ничего не поделаешь. На все воля Божия!
Мерц напряженно прислушался. Было тихо, лишь гром ворчал вдалеке.
— Успею, — сказал сам себе Соломон, понимая прекрасно, что никаких гарантий на это нет. И словно в ответ на его опасения где-то раздался короткий, едва слышный вскрик.
Словно подстегнутый злым хлыстом, фотограф вздрогнул и почти побежал по улице, стараясь держаться поближе к стенам и подворотням.
Слухи о грядущих погромах ленивыми черными тараканами ползли по городу с ранней весны. Вначале от них отмахивались и даже отшучивались. Соломон вспомнил, как сам смеялся в гостях у булочника Самсона грустному анекдоту:
— Поссорились врач, жандарм и пожарный. Кто виноват? Конечно, евреи…
Тогда это было скорей смешно, чем печально. Но потом пришли вести о еврейских погромах в Киеве и Одессе… Торговки на центральном базаре отпускали уже далеко не беззлобные шутки. Мужчины смотрели угрюмо, знакомые из-за пределов квартала стеснялись — или боялись? — здороваться. А дети, дети… Маленькие обезьянки, старательно выносящие из домов все, что там слышат и видят! Они не злы, не жестоки — просто глупы…
И вот вчера от одной двери к другой, от квартиры к квартире пробежала тревожная весть: завтра! Завтра придут, и никто не поможет — ни полиция, ни войска, ни генерал-губернатор. Они придут после, когда ничего нельзя уже будет исправить. А завтра — запирайтесь, прячьтесь, и избави вас Бог появиться на улице!
Мерц всю ночь укреплял свою мастерскую, прятал что мог, таскал в подвал матрацы для жены и детей. Но судьба решила иначе: именно в этот день, после полудня, его Рахиль принялась рожать шестого ребенка. И не смотря на солидный опыт, что-то там получалось не так.
Акушерка жила в пяти минутах ходьбы от фотографа, но никто не мог поручиться, что эти минуты у Соломона будут.
Фотограф вздохнул, опасливо огляделся и быстрым шагом двинулся вдоль по улице. Слепые окна провожали его недобрыми взглядами, а шаги гремели по мостовой предательски громко.
— Успею! — снова сказал себе Соломон и ещё ускорил шаги.
Полпути уже было пройдено, и это вселяло надежду. Вот сейчас поворот, и останется всего ничего! Мерц свернул за угол, машинально прошёл ещё шага четыре и замер. По улице, вдалеке, шагала людская толпа, ещё не слышимая отсюда, но грозная уже своей молчаливостью. Потом раздался звук лопнувших стёкол, и этот звон разбудил Соломона. Внезапно он понял, что это — смерть. И ещё он понял, что стекло разбилось гораздо ближе, чем колыхался передний ряд чёрной толпы.
— Ату, братцы! — раздался пронзительный крик где-то рядом. — Ловите жида!
И в то же мгновенье бедный фотограф увидел в десятке метров перед собой багровую пьяную рожу, с бессмысленными глазами и оскаленным ртом. Мерц мгновенно шарахнулся обратно за угол и помчался назад, понимая, что далеко не уйдёт. За поворотом уже стучали кованые сапоги, и толпа, скорее всего, уже тоже услышала крик и начала рассыпаться на отдельных бегущих людей. Людей, бегущих за ним.
Инстинкт загнанного животного подсказал Соломону возможный выход. До того, как погоня миновала спасительный угол, он успел заскочить в длинную тёмную подворотню и промчаться по ней в заросший акацией двор. Первая дверь, которую он увидел, вела в подвал и была, конечно же, заперта изнутри. Но значит, там кто-то был, и Мерц стал отчаянно колотить руками по обитым железом доскам. Если здесь не откроют, его уже ничто не спасёт.
Дверь открылась немного поздней, чем было бы нужно. Во двор уже ворвались преследователи. Улюлюкая и свистя, помчались они к затравленному человеку, и хотя он успел проскользнуть внутрь подвала, погоня знала теперь, куда скрылась жертва. На дверь посыпались удары кулаков и сапог, двор огласился матерной бранью.
— Это вы, Соломон! — услышал Мерц тихий надтреснутый голос.
Страница 1 из 3
