Оно стояло в темном коридоре старого дома, слишком далеко, чтобы я мог понять, что это такое. Словно приглядывалось ко мне, наблюдало, как я цепенею от страха. Внезапно оно устремилось вперед, быстро, быстрее, чем может передвигаться человек.
Добавить в моё избранное
12 мин, 31 сек 14336
У него было четыре ноги. И четыре руки. Мне потребовалось время, чтобы понять, что существо словно слеплено из двух человеческих тел, которые неведомой жестокой силой были вдавлены, вмяты друг в друга. Одна половина этого страдающего организма определенно была женской. Между деформированными телами была туго натянута кожа, будто какой-то чудовищный портной грубо стянул две части, не давая им распасться и наделяя противоестественной жизнью. Что-то бурлило и переливалось внутри существа, раздувая его изнутри. Существо не просто было живо — что-то жило и внутри него. Набухало, давило, лезло наружу. Две глотки издавали клекот, какое-то недоуменное птичье кудахтанье. Потом оно прыснуло, плоть лопнула, выплюнув к моим ногам кровавый ком. Разорванное существо упало и забилось в судорогах. Я смотрел на то, что копошилось у моих ног. Это был крупный ребенок с ненормально большой деформированной головой. Его лицо было как будто смазано — расплющенный нос, сползший на щеку кричащий рот, единственный слепой глаз.
В этот момент я проснулся, задыхаясь, покрытый холодным потом. Мой поезд приближался к пункту назначения — поселку, в котором прошла часть моего детства. Я ехал повидать своего деда. Он был стар и болен. Отец в тревоге позвонил мне два дня назад и сказал срочно выезжать, если хочу застать деда живым. Я знал, что именно мне приснилось. Сон поднял из моей памяти то, что я тщательно пытался похоронить, — ужас, который навсегда отравил мою жизнь и вычеркнул меня из числа обычных людей.
Моя семья мало чем отличалась от прочих жителей небольшого медленно умирающего в глуши поселка. Дед занимался сельским хозяйством. Он рано овдовел и больше не женился. У него были обширные угодья и большой дом. Старик воспитал троих детей — моего отца и его старших сестер, одну из которых я, впрочем, никогда не видел. Дед жил один. Характер у него был сложный, моего отца он недолюбливал, считая слабаком. Действительно, отец любил приложиться к бутылке, из-за этого часто попадал в неприятности и не мог задержаться ни на одной работе. Несмотря на это, благодаря моей матери, образованной и здравомыслящей женщине, которая успевала и трудиться за двоих, и заниматься детьми, мы росли в городе, а в поселок приезжали летом, останавливаясь там у родителей матери. У деда мы бывали не часто, а когда приходили, почти все время проводили за играми на заднем дворе.
Ничего интересного из жизни деда вспомнить мне не удается. Кроме одного — его необычной по меркам этого медвежьего угла зажиточности. Конечно, он был ухватистым и умелым и любил труд, но у него никогда не было ни работников, ни техники, поэтому понять происхождение сумм, которыми он регулярно помогал нам держаться на плаву, мне не удавалось. Самое странное, что по мере старения деда, который очевидно уже не мог работать как прежде, его расходы не сокращались. Наоборот, он как будто еще больше богател. Впрочем, здоровьем его природа тоже не обделила. Дед рассказывал, что в нашем роду все были долгожителями. И никогда не было бедняков — даже в голодные и военные годы в доме не переводилась еда. Он говорил, что Бог нас любит. Действительно, жизнь его текла размеренно и спокойно, никакие страдания и удары судьбы не оставили следа на его гладком румяном лице. Он не был веселым человеком, но я никогда не видел его и грустным или расстроенным. Соседи уважали деда и немного побаивались его — этот крупный и сильный мужчина держал дистанцию и никогда не позволял ни в чем себя ущемить. Дед был строг и немногословен, ему была чужда сентиментальность, он почти не делился воспоминаниями. Из-за этого о бабушке, которую мы почти не помнили, мы знали только из сбивчивых рассказов отца. Младшая сестра деда появлялась лишь на больших семейных торжествах, а про старшую мы, дети, знали только то, что она удачно вышла замуж, уехала в Израиль и со временем перестала поддерживать общение с родственниками.
Странная история, которая навсегда разрушила мою веру в разумное устройство мира, произошла, когда мне было двенадцать. Лето мы с сестрой проводили, как и всегда, в поселке. Иногда мы приходили в домовладение деда, где было множество притягательных для обладавших богатой фантазией детей мест. Я руководил ватагой соседских ребятишек — мы лазали по закуткам и крышам хозяйственных построек, прятались в саду, а порой устраивали побоища и в многочисленных коридорах и комнатах дома. В роковой день мы играли в войну, моя армия терпела поражение, и я был вынужден бежать и прятаться. Поскольку все уголки усадьбы мы уже знали как свои пять пальцев, сделать это было непросто. Но оставалось одно место, до которого до сих пор добраться не удавалось. Чердак дома! Мы несколько раз пробовали туда попасть, но каждый раз наши попытки строго пресекались дедом, который пугал нас прогнившими досками, способными провалиться под нами. Вход на чердак был заперт, но я отлично знал, где висит связка тяжелых ключей.
В этот момент я проснулся, задыхаясь, покрытый холодным потом. Мой поезд приближался к пункту назначения — поселку, в котором прошла часть моего детства. Я ехал повидать своего деда. Он был стар и болен. Отец в тревоге позвонил мне два дня назад и сказал срочно выезжать, если хочу застать деда живым. Я знал, что именно мне приснилось. Сон поднял из моей памяти то, что я тщательно пытался похоронить, — ужас, который навсегда отравил мою жизнь и вычеркнул меня из числа обычных людей.
Моя семья мало чем отличалась от прочих жителей небольшого медленно умирающего в глуши поселка. Дед занимался сельским хозяйством. Он рано овдовел и больше не женился. У него были обширные угодья и большой дом. Старик воспитал троих детей — моего отца и его старших сестер, одну из которых я, впрочем, никогда не видел. Дед жил один. Характер у него был сложный, моего отца он недолюбливал, считая слабаком. Действительно, отец любил приложиться к бутылке, из-за этого часто попадал в неприятности и не мог задержаться ни на одной работе. Несмотря на это, благодаря моей матери, образованной и здравомыслящей женщине, которая успевала и трудиться за двоих, и заниматься детьми, мы росли в городе, а в поселок приезжали летом, останавливаясь там у родителей матери. У деда мы бывали не часто, а когда приходили, почти все время проводили за играми на заднем дворе.
Ничего интересного из жизни деда вспомнить мне не удается. Кроме одного — его необычной по меркам этого медвежьего угла зажиточности. Конечно, он был ухватистым и умелым и любил труд, но у него никогда не было ни работников, ни техники, поэтому понять происхождение сумм, которыми он регулярно помогал нам держаться на плаву, мне не удавалось. Самое странное, что по мере старения деда, который очевидно уже не мог работать как прежде, его расходы не сокращались. Наоборот, он как будто еще больше богател. Впрочем, здоровьем его природа тоже не обделила. Дед рассказывал, что в нашем роду все были долгожителями. И никогда не было бедняков — даже в голодные и военные годы в доме не переводилась еда. Он говорил, что Бог нас любит. Действительно, жизнь его текла размеренно и спокойно, никакие страдания и удары судьбы не оставили следа на его гладком румяном лице. Он не был веселым человеком, но я никогда не видел его и грустным или расстроенным. Соседи уважали деда и немного побаивались его — этот крупный и сильный мужчина держал дистанцию и никогда не позволял ни в чем себя ущемить. Дед был строг и немногословен, ему была чужда сентиментальность, он почти не делился воспоминаниями. Из-за этого о бабушке, которую мы почти не помнили, мы знали только из сбивчивых рассказов отца. Младшая сестра деда появлялась лишь на больших семейных торжествах, а про старшую мы, дети, знали только то, что она удачно вышла замуж, уехала в Израиль и со временем перестала поддерживать общение с родственниками.
Странная история, которая навсегда разрушила мою веру в разумное устройство мира, произошла, когда мне было двенадцать. Лето мы с сестрой проводили, как и всегда, в поселке. Иногда мы приходили в домовладение деда, где было множество притягательных для обладавших богатой фантазией детей мест. Я руководил ватагой соседских ребятишек — мы лазали по закуткам и крышам хозяйственных построек, прятались в саду, а порой устраивали побоища и в многочисленных коридорах и комнатах дома. В роковой день мы играли в войну, моя армия терпела поражение, и я был вынужден бежать и прятаться. Поскольку все уголки усадьбы мы уже знали как свои пять пальцев, сделать это было непросто. Но оставалось одно место, до которого до сих пор добраться не удавалось. Чердак дома! Мы несколько раз пробовали туда попасть, но каждый раз наши попытки строго пресекались дедом, который пугал нас прогнившими досками, способными провалиться под нами. Вход на чердак был заперт, но я отлично знал, где висит связка тяжелых ключей.
Страница 1 из 4
