Оно стояло в темном коридоре старого дома, слишком далеко, чтобы я мог понять, что это такое. Словно приглядывалось ко мне, наблюдало, как я цепенею от страха. Внезапно оно устремилось вперед, быстро, быстрее, чем может передвигаться человек.
Добавить в моё избранное
12 мин, 31 сек 14337
Дело было за малым — быстро стащить связку, незаметно для всех пробраться к чердаку, открыть его и спрятаться там, где еще долго никому не придет в голову меня искать. Пожалуй, это таинственное место притягивало меня само по себе, поэтому необходимость в укрытии была лишь поводом. Я ни минуты не колебался. Скоро заветная связка была у меня в руках. Правда, с дверью пришлось повозиться, я даже больно поранил себе руку, ворочая ключом в неподатливом замке. Все же я справился! По ту сторону двери меня ожидали затхлый запах, паутина и темнота. Луч фонарика скользил по грудам какого-то хлама. Похоже, здесь дед хранил ненужные вещи. Старые ковры, мебель, коробки и чемоданы с одеждой. Толстые перетянутые веревкой свертки. Я нашел несколько бухгалтерских книг, исписанных незнакомым почерком, но они меня не заинтересовали. Я опасливо перемещался по чердаку, помня о прогнивших половицах, и ворошил хлам. Еще я боялся крыс. Что, если они свили в этом мусоре гнездо? Но интерес побеждал брезгливость и страх. Мое исследование продолжалось до тех пор, пока я не наткнулся на кое-что по-настоящему интересное.
В правом углу чердака размещалось нечто вроде молельни. Подобное я часто видел в домах набожных сельских старух — тумбочка-алтарь в углу, иконы и лампадка над ней. Но кому нужна молельная на захламленном чердаке? Здесь не было икон, но лампада висела. Был и низкий массивный шкаф-алтарь, на котором вертикально стоял небольшой деревянный ящик. Он и привлек мое внимание. Это была явно редкая и ценная вещь, совершенно необычная для поселка. На ящике были вырезаны непонятные знаки, напоминающие иероглифы, геометрические фигуры, какие-то печати. Мне подумалось, что этот загадочный предмет должен быть очень старым. Наверное, его привезли сюда из далекой страны. Может быть, это подарок дедушкиной сестры из Израиля? Я дернул за дверцу алтарного шкафа, но она была заперта. Тогда я приступил к обследованию ящика — его можно было открыть, нажав на защелку справа. Внутри определенно что-то было, поэтому я действовал аккуратно, боясь повредить содержимое. Наконец я открыл его…
Если бы я знал, что явится на свет, я бежал бы с чердака без оглядки. Я бежал бы из дома деда и из поселка. Наверное, если бы я мог, я бежал бы прочь из страны, от своей семьи, от этих страшных воспоминаний. Потому что внутри ящика находился засушенный трупик младенца. Или зародыш. Потому что на человеческое дитя это было похоже лишь отчасти. У него была огромная покрытая какими-то шишками голова, искаженное, сморщенное, словно сползшее набок лицо, сведенные судорогой почерневшие недоразвитые конечности с разным количеством кривых пальцев. Горбатое тельце утончалось книзу, как у насекомого. Половых органов у младенца не было. Потому что кто-то оторвал их или отрезал. Эта уродливая фигурка неопределенного пола была темной, ее кожа напоминала древний потрескавшийся пергамент, казалось, еще немного, и вся она рассыплется в прах. Мумия смотрела на меня провалом единственного глаза, кривой рот навсегда застыл в немом крике боли. И тогда я сам начал кричать. Я орал как резанный, я плохо помню, что со мной было дальше, как я оказался внизу, что стало с уродцем из ящика. Я пришел в себя в сильных руках деда, который пытался меня успокоить. «Терафим, — повторял он. — Ты видел терафима. Мне очень жаль. Слишком рано для тебя». Дед сохранял спокойствие, он не кричал, не бранил меня. Он просто грустно повторял одно и то же.
Уже позже, когда моя истерика окончательно прекратилась, он очень серьезно, как взрослому, сказал мне, медленно, подчеркивая каждое свое слово: «Ты никогда и никому не должен рассказывать о том, что ты видел на чердаке. Ты не имеешь на это права. Ты еще слишком мал, чтобы понять. Когда придет время, я объясню тебе. Но пока ты обязан молчать — ради меня, ради своего отца, матери. Ради твоей сестры. Ты понял меня?». Я молча кивнул в ответ. Я не посмел ничего спросить у него. И я никогда никому ни словом не обмолвился об ужасе, который обрушился на меня тем летним днем. Я жил, затаив его в сердце. Я пытался понять, что мне довелось увидеть, но не мог — мой, еще детский, разум не справлялся. Убийство? Какое-то чудовище? Колдовство?
Я начал избегать деда и его дом. Родители удивлялись, но я ничего им не объяснял.
Лишь через много лет я осмелился спросить отца, слышал ли он что-нибудь о терафиме. Он только пожал плечами. Не знала мать, не знала сестра. Никто не слышал такого слова, даже учителя. «Может быть, серафим?», — переспрашивали они. «Нет, это был не серафим. Вы даже не представляете себе… Скорее, это был дьявол. Я видел дьявола, — с грустью думал я. — Быть может, злые духи так и называются: терафимы? В отличие от добрых серафимов».
Уже в старших классах я наконец смог узнать, что это слово действительно существует, и его значение известно. Так называли каких-то древнееврейских идолов, с помощью которых получали прорицание. Информация была крайне скудной, вдобавок я не мог представить себе, как может прорицать чудовищный труп.
В правом углу чердака размещалось нечто вроде молельни. Подобное я часто видел в домах набожных сельских старух — тумбочка-алтарь в углу, иконы и лампадка над ней. Но кому нужна молельная на захламленном чердаке? Здесь не было икон, но лампада висела. Был и низкий массивный шкаф-алтарь, на котором вертикально стоял небольшой деревянный ящик. Он и привлек мое внимание. Это была явно редкая и ценная вещь, совершенно необычная для поселка. На ящике были вырезаны непонятные знаки, напоминающие иероглифы, геометрические фигуры, какие-то печати. Мне подумалось, что этот загадочный предмет должен быть очень старым. Наверное, его привезли сюда из далекой страны. Может быть, это подарок дедушкиной сестры из Израиля? Я дернул за дверцу алтарного шкафа, но она была заперта. Тогда я приступил к обследованию ящика — его можно было открыть, нажав на защелку справа. Внутри определенно что-то было, поэтому я действовал аккуратно, боясь повредить содержимое. Наконец я открыл его…
Если бы я знал, что явится на свет, я бежал бы с чердака без оглядки. Я бежал бы из дома деда и из поселка. Наверное, если бы я мог, я бежал бы прочь из страны, от своей семьи, от этих страшных воспоминаний. Потому что внутри ящика находился засушенный трупик младенца. Или зародыш. Потому что на человеческое дитя это было похоже лишь отчасти. У него была огромная покрытая какими-то шишками голова, искаженное, сморщенное, словно сползшее набок лицо, сведенные судорогой почерневшие недоразвитые конечности с разным количеством кривых пальцев. Горбатое тельце утончалось книзу, как у насекомого. Половых органов у младенца не было. Потому что кто-то оторвал их или отрезал. Эта уродливая фигурка неопределенного пола была темной, ее кожа напоминала древний потрескавшийся пергамент, казалось, еще немного, и вся она рассыплется в прах. Мумия смотрела на меня провалом единственного глаза, кривой рот навсегда застыл в немом крике боли. И тогда я сам начал кричать. Я орал как резанный, я плохо помню, что со мной было дальше, как я оказался внизу, что стало с уродцем из ящика. Я пришел в себя в сильных руках деда, который пытался меня успокоить. «Терафим, — повторял он. — Ты видел терафима. Мне очень жаль. Слишком рано для тебя». Дед сохранял спокойствие, он не кричал, не бранил меня. Он просто грустно повторял одно и то же.
Уже позже, когда моя истерика окончательно прекратилась, он очень серьезно, как взрослому, сказал мне, медленно, подчеркивая каждое свое слово: «Ты никогда и никому не должен рассказывать о том, что ты видел на чердаке. Ты не имеешь на это права. Ты еще слишком мал, чтобы понять. Когда придет время, я объясню тебе. Но пока ты обязан молчать — ради меня, ради своего отца, матери. Ради твоей сестры. Ты понял меня?». Я молча кивнул в ответ. Я не посмел ничего спросить у него. И я никогда никому ни словом не обмолвился об ужасе, который обрушился на меня тем летним днем. Я жил, затаив его в сердце. Я пытался понять, что мне довелось увидеть, но не мог — мой, еще детский, разум не справлялся. Убийство? Какое-то чудовище? Колдовство?
Я начал избегать деда и его дом. Родители удивлялись, но я ничего им не объяснял.
Лишь через много лет я осмелился спросить отца, слышал ли он что-нибудь о терафиме. Он только пожал плечами. Не знала мать, не знала сестра. Никто не слышал такого слова, даже учителя. «Может быть, серафим?», — переспрашивали они. «Нет, это был не серафим. Вы даже не представляете себе… Скорее, это был дьявол. Я видел дьявола, — с грустью думал я. — Быть может, злые духи так и называются: терафимы? В отличие от добрых серафимов».
Уже в старших классах я наконец смог узнать, что это слово действительно существует, и его значение известно. Так называли каких-то древнееврейских идолов, с помощью которых получали прорицание. Информация была крайне скудной, вдобавок я не мог представить себе, как может прорицать чудовищный труп.
Страница 2 из 4
