Стояла то ли поздняя весна, то ли ранняя осень — в общем, какое-то тёплое межсезонье, потому что точно помню, что я и Рыжее Чудище потели в лёгких куртках нараспашку. Прохожие вокруг щеголяли кто в ветровках, кто в свитерах, а кто и с коротким рукавом. Солнце припекало по-летнему бесцеремонно.
Добавить в моё избранное
6 мин, 27 сек 812
Мы с женой слонялись по воскресному блошиному рынку, между фургончиками и столиками со всяческим хламом и секонд-хэндом, и привычно перебранивались. Она говорила по-русски, а я отвечал по-немецки — но и на разных языках мы прекрасно понимали друг друга. Чудище пело свою любимую песню:
— Пойми ты, наконец, я художница! Моя жизнь подчинена искусству. Если шедевр нужно писать кровью — я буду писать кровью. Всё равноЭ чьей.
— Угу, — тоскливо огрызался я. — Моей, вот чьей. Рисуешь моей кровью, вот только что ты там лопочешь про шедевры?
— По-твоему, значит, я бездарна? А персональная экспозиция в Саарланд-халле? А статья в Саарбрюккен цайтунг? — Чудище медленно и грозно закипало, как забытый на плите суп. — Я в Москве Сурок закончила, на Солянке выставлялась, а для тебя моё творчество — это просто так, игра в бирюльки?
Я умолк, сражённый не столько её доводами, которые знал наперечёт, сколько малопонятным русским словом «бирюльки». То, что Сурок — это художественный институт имени Сурикова, я уже знал. Чудище умело ввернуть в разговор что-нибудь этакое. На самом деле оно у меня талантливое и пишет не кровью, а серебряными паутинками по углам, солнечным желе на немытом линолеуме, золотыми опилками на балконе, грязными разводами на занавесках и кофейными — на скатерти. Оно безалаберное, но не злое, моё Чудище.
— Ну, давай, выскажись, или язык прикусил? Даниэль? — наседала жена. — Нет, я не понимаю, кто и зачем станет покупать эти ржавые гвозди и дверные ручки! — затянула она новый мотив, на сей раз типичный именно для прогулок по блошиным рынкам. — А эти растоптанные калоши? Они не годятся даже для Красного Креста, неужели кто-то будет платить за них деньги? Удивительно! Откуда у бюргеров столько ненужного старья?
— Ты хочешь сказать, что у нас в подвале — меньше?
— Эту искусственную ёлку наряжала, наверное, бабушка Бисмарка!
— Да ну? — забавлялся я.
Чудище всегда дивилось ржавым гвоздям, чугунным утюгам, довоенным телефонам и пишущим машинкам, а ведь среди всего этого иногда удавалось отыскать действительно интересные вещи. Раритетную книгу, английский фарфоровый сервиз, деревянную фигурку ручной работы. Однажды я приобрёл для Гнома — всего за семь евро — настоящий кукольный театр: раздвижную полотняную ширму и целый ящик тряпичных марионеток. Нескладных и линялых, но с любовью шитых. В другой раз купил вязаную кошку с клубком. Голубоглазая и вёрткая, она прыгала по комнате, как живая, щедро обмахивая линолеум серым, с белым пятнышком на конце, хвостом. На самом деле невидимый магнит заставлял клубок бесконечно кувыркаться, а жёстко скреплённая с ним кошка волочилась следом. Гном, конечно, разделался с ней в полдня: сперва оборвал хвост, потом голову, затем и туловище отломил и куда-то забросил, а клубок с магнитом внутри ещё долго скитался по квартире — неутомимый и самодостаточный.
— Глиняные игрушки! — кричал долговязый, фольклорно одетый старик в коротких кожаных штанах, красных гетрах и шляпе с зелёным пером. — Доставьте вашим детям радость! Впустите в дом истинное волшебство! Покупайте игрушки от Курта Цукермана!
Мы с женой приблизились, и тут же нас окутал, накрыл с головой, как натянутое на лицо шерстяное одеяло, густой, сладковато-душный запах старины. Вокруг продавца теснились люди, а перед ним на пёстром платке были расставлены всяческие кувшинчики и плошки, плотно сбитые олени, большеротые жабы, гномы и овечки, зайцы с барабанами, куклы в когда-то ярких и пышных, а теперь выцветших до пыльной серости платьях. Краска на звериных мордах и спинах кое-где облупилась. Унылые кукольные физиономии и длиннопалые кисти казались обожжёнными загаром.
— Я Курт Цукерман, художник по глине. Мой отец делал игрушки, и мой брат, и его сын. А другого брата убили при обороне Берлина, в сорок пятом. Ему было тринадцать лет. Вот она, моя семья, моя возлюбленная семья! — он протягивал зевакам лоток с глиняными птичками-свистульками, в отличие от остальных фигурок не раскрашенными, грубо и словно наспех вылепленными. — Отдам в хорошие руки. Вот дочка, Моника, умерла в пять лет, от полиомиелита. Вот — Лизхен, жена. Тосковала, видите ли, по девочке, всю жизнь тосковала, а потом взяла и напилась таблеток. Но я её не отпустил, как бы не так. Ибо поклялась любить и заботиться в богатстве и в бедности, в горе и в радости, в болезни и здравии. Пока смерть… Э, нет, никакой смерти тебе, дорогая. Не захотела быть со мной добровольно, будешь сидеть, как соловей в клетке. Правильно, люди? Хельга Цукерман, моя матушка. Пятьдесят первый год. Гангрена, заражение крови… В одну ночь сгорела. А это Фрицхен… Эй, куда вы все?
От него начали шарахаться.
Мутным взглядом, точно рыболовной сетью, Курт Цукерман силился опутать редеющую толпу. Безрезультатно — кольцо любопытных быстро и как бы само собой рассеялось. Попались только мы с Чудищем.
— Пойми ты, наконец, я художница! Моя жизнь подчинена искусству. Если шедевр нужно писать кровью — я буду писать кровью. Всё равноЭ чьей.
— Угу, — тоскливо огрызался я. — Моей, вот чьей. Рисуешь моей кровью, вот только что ты там лопочешь про шедевры?
— По-твоему, значит, я бездарна? А персональная экспозиция в Саарланд-халле? А статья в Саарбрюккен цайтунг? — Чудище медленно и грозно закипало, как забытый на плите суп. — Я в Москве Сурок закончила, на Солянке выставлялась, а для тебя моё творчество — это просто так, игра в бирюльки?
Я умолк, сражённый не столько её доводами, которые знал наперечёт, сколько малопонятным русским словом «бирюльки». То, что Сурок — это художественный институт имени Сурикова, я уже знал. Чудище умело ввернуть в разговор что-нибудь этакое. На самом деле оно у меня талантливое и пишет не кровью, а серебряными паутинками по углам, солнечным желе на немытом линолеуме, золотыми опилками на балконе, грязными разводами на занавесках и кофейными — на скатерти. Оно безалаберное, но не злое, моё Чудище.
— Ну, давай, выскажись, или язык прикусил? Даниэль? — наседала жена. — Нет, я не понимаю, кто и зачем станет покупать эти ржавые гвозди и дверные ручки! — затянула она новый мотив, на сей раз типичный именно для прогулок по блошиным рынкам. — А эти растоптанные калоши? Они не годятся даже для Красного Креста, неужели кто-то будет платить за них деньги? Удивительно! Откуда у бюргеров столько ненужного старья?
— Ты хочешь сказать, что у нас в подвале — меньше?
— Эту искусственную ёлку наряжала, наверное, бабушка Бисмарка!
— Да ну? — забавлялся я.
Чудище всегда дивилось ржавым гвоздям, чугунным утюгам, довоенным телефонам и пишущим машинкам, а ведь среди всего этого иногда удавалось отыскать действительно интересные вещи. Раритетную книгу, английский фарфоровый сервиз, деревянную фигурку ручной работы. Однажды я приобрёл для Гнома — всего за семь евро — настоящий кукольный театр: раздвижную полотняную ширму и целый ящик тряпичных марионеток. Нескладных и линялых, но с любовью шитых. В другой раз купил вязаную кошку с клубком. Голубоглазая и вёрткая, она прыгала по комнате, как живая, щедро обмахивая линолеум серым, с белым пятнышком на конце, хвостом. На самом деле невидимый магнит заставлял клубок бесконечно кувыркаться, а жёстко скреплённая с ним кошка волочилась следом. Гном, конечно, разделался с ней в полдня: сперва оборвал хвост, потом голову, затем и туловище отломил и куда-то забросил, а клубок с магнитом внутри ещё долго скитался по квартире — неутомимый и самодостаточный.
— Глиняные игрушки! — кричал долговязый, фольклорно одетый старик в коротких кожаных штанах, красных гетрах и шляпе с зелёным пером. — Доставьте вашим детям радость! Впустите в дом истинное волшебство! Покупайте игрушки от Курта Цукермана!
Мы с женой приблизились, и тут же нас окутал, накрыл с головой, как натянутое на лицо шерстяное одеяло, густой, сладковато-душный запах старины. Вокруг продавца теснились люди, а перед ним на пёстром платке были расставлены всяческие кувшинчики и плошки, плотно сбитые олени, большеротые жабы, гномы и овечки, зайцы с барабанами, куклы в когда-то ярких и пышных, а теперь выцветших до пыльной серости платьях. Краска на звериных мордах и спинах кое-где облупилась. Унылые кукольные физиономии и длиннопалые кисти казались обожжёнными загаром.
— Я Курт Цукерман, художник по глине. Мой отец делал игрушки, и мой брат, и его сын. А другого брата убили при обороне Берлина, в сорок пятом. Ему было тринадцать лет. Вот она, моя семья, моя возлюбленная семья! — он протягивал зевакам лоток с глиняными птичками-свистульками, в отличие от остальных фигурок не раскрашенными, грубо и словно наспех вылепленными. — Отдам в хорошие руки. Вот дочка, Моника, умерла в пять лет, от полиомиелита. Вот — Лизхен, жена. Тосковала, видите ли, по девочке, всю жизнь тосковала, а потом взяла и напилась таблеток. Но я её не отпустил, как бы не так. Ибо поклялась любить и заботиться в богатстве и в бедности, в горе и в радости, в болезни и здравии. Пока смерть… Э, нет, никакой смерти тебе, дорогая. Не захотела быть со мной добровольно, будешь сидеть, как соловей в клетке. Правильно, люди? Хельга Цукерман, моя матушка. Пятьдесят первый год. Гангрена, заражение крови… В одну ночь сгорела. А это Фрицхен… Эй, куда вы все?
От него начали шарахаться.
Мутным взглядом, точно рыболовной сетью, Курт Цукерман силился опутать редеющую толпу. Безрезультатно — кольцо любопытных быстро и как бы само собой рассеялось. Попались только мы с Чудищем.
Страница 1 из 2
