Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться. Герман Гессе...
Добавить в моё избранное
224 мин, 30 сек 8369
Ранним утром пляж убирали городские рабочие, а возле гостиниц и клубов можно было увидеть аккуратных дворников в фартуках с эмблемой работодателя. Но сейчас все было вновь загажено туристами и напоминало среднестатистическую свалку.
Маленькое кафе, на котором мы остановили свой выбор, имело вполне приятный вид, но на ценах это отразилось значительно. Рома скорчил гримасу и заявил, что на сдачу можно купить танк и разнести заведение к чертям.
Пока мы ждали заказ, к столу подскочил маленький босой цыганенок и залопотал что-то по-своему. Черные глаза-бусинки смотрели исподлобья, стремясь вызвать жалость, но в зрачках блестела хитрость. Мальчик скромно протянул согнутую в локте ручку и посмотрел на меня со щенячьим отчаянием.
Маленький воришка, сколько же ты опустошил карманов. Но цыганёнка мне все равно стало жалко — что бы он ни делал, он все равно останется босоногим малышом. Я посмотрела на Рому и с удивлением заметила, что на ребёнка он смотрит с опаской и неприязнью. Так смотрят храбрящиеся арахнофобы на ползущего по стене паука. Кожаная барсетка лежала на столе, но мой друг даже не попытался отодвинуть её.
Официантка в полосатой униформе принесла наш заказ, поставила поднос на стол и сердито шикнула на мальчонку. Тот поджал губы и собрался ретироваться, но мой друг остановил его. Он взял с подноса блюдце с яблочным пирогом, отдал его просиявшему цыганёнку и махнул рукой: уходи. Ребёнок с нескрываемой радостью принял подарок и убежал, на ходу откусывая лакомство.
— Молодой человек… — заворчала официантка.
— Запишите как разбитую, — перебил ее Рома. Ни одна мышца на его лице не дрогнула.
Девушка уплыла обратно в помещение.
Я ткнула его ногой под столом.
— Ты чего?
— Что?
— Это же ребёнок… Ты смотрел на него как на крокодила. Ты же любишь детей.
— Он цыган.
— Ну и что?
— Ничего. Ешь, остынет.
Объяснений я так и не дождалась. Странное дело: он вроде бы открыт мне, иной раз его доверие казалось чрезмерным, но в то же время постоянно скрывает какие-то малозначимые детали. Прячет их в тёмный потайной чуланчик, который я интуитивно ощущала.
Такие чуланчики есть у каждого. У некоторых даже не один. Если натолкать туда слишком много секретов и недоговоренностей они полезут изо всех щелей, как каша из кастрюли. У меня тоже такой есть… только вот прятать там особо нечего. Не знаю, хорошо это или плохо.
Мы вернулись ранним вечером в неожиданно пустой дом — родители с сестрёнкой, наверное, отправились на прогулку, а может и на пляж. Ахиллес встретил нас нежным повизгиванием и принялся вытирать передние лапы об мою юбку. В шерсти пса застряли репьи и трава, на хвост намоталась паутина. Как бы он не нахватался здесь клещей. Терпеть не могу этих гадких насекомых.
Где он лазил в наше отсутствие оставалось загадкой, однако местами он оставил следы бурного собачьего веселья: возле орешника земля была изрыта мощными когтями, чуть дальше с таким же варварским рвением была вскрыта кроличья нора, а посреди дороги валялась большая сухая ветка, которую Леська, вероятно, тащил волоком.
Рома первым заскочил в душ, хлопнув дверью прямо перед моим носом. Никогда не уступит, зараза. Я стукнула кулаком по двери, точно та была в чем-то виновата, и ушла в комнату.
На лакированном столе-книжке лежало несколько газет, к которым папа питал страсть — из него так и не выветрились 90-80-е, когда новости можно было почерпнуть только с желтой и серой бумаги. Сейчас, конечно, бумага была нарядно-беленькой, буквы на ней стояли в столбиках ровными рядами, словно крошечные солдатики на параде, опасливо обтекая цветные фотографии крайне серьезных политиков. На странице говорилось что-то о наградах медиков, которые спасли больше 50 человеческих жизней. Награда была довольно незначительна, и мне стало немного обидно. Кто же захочет во всю стараться над безнадёжным пациентом за бесценок? На другой странице кричащий заголовок сообщал о неком психопате-убийце, который убил девять человек, покромсав их на кусочки. Эта статья протянулась чуть ли не на километр и была щедро сдобрена фотографиями самого психопата, возмущенной толпы и серьезной тётеньки-прокурора, заснятой во всех возможных ракурсах.
Я вздохнула. Странный парадокс: вот человек убил с десяток себе подобных — и сразу он известен всем подряд, все писаки с пеной у рта марают бумагу, обсасывая новость, мечтая прославиться на людской желчи; каждый канал телевизора вещает одно и то же разными словами, добавляя кадры съемок из зала суда. Лицо убийцы при этом мелькает каждые две минуты, дабы позволить зрителю вдоволь заплевать экран от злости. Популярность не ниже, чем у эстрадных звезд.
И вот другой человек спас столько же людей. И что? Никто о нем и не заикнется, иной раз и поблагодарить забудут. Это ведь всего лишь его работа.
Маленькое кафе, на котором мы остановили свой выбор, имело вполне приятный вид, но на ценах это отразилось значительно. Рома скорчил гримасу и заявил, что на сдачу можно купить танк и разнести заведение к чертям.
Пока мы ждали заказ, к столу подскочил маленький босой цыганенок и залопотал что-то по-своему. Черные глаза-бусинки смотрели исподлобья, стремясь вызвать жалость, но в зрачках блестела хитрость. Мальчик скромно протянул согнутую в локте ручку и посмотрел на меня со щенячьим отчаянием.
Маленький воришка, сколько же ты опустошил карманов. Но цыганёнка мне все равно стало жалко — что бы он ни делал, он все равно останется босоногим малышом. Я посмотрела на Рому и с удивлением заметила, что на ребёнка он смотрит с опаской и неприязнью. Так смотрят храбрящиеся арахнофобы на ползущего по стене паука. Кожаная барсетка лежала на столе, но мой друг даже не попытался отодвинуть её.
Официантка в полосатой униформе принесла наш заказ, поставила поднос на стол и сердито шикнула на мальчонку. Тот поджал губы и собрался ретироваться, но мой друг остановил его. Он взял с подноса блюдце с яблочным пирогом, отдал его просиявшему цыганёнку и махнул рукой: уходи. Ребёнок с нескрываемой радостью принял подарок и убежал, на ходу откусывая лакомство.
— Молодой человек… — заворчала официантка.
— Запишите как разбитую, — перебил ее Рома. Ни одна мышца на его лице не дрогнула.
Девушка уплыла обратно в помещение.
Я ткнула его ногой под столом.
— Ты чего?
— Что?
— Это же ребёнок… Ты смотрел на него как на крокодила. Ты же любишь детей.
— Он цыган.
— Ну и что?
— Ничего. Ешь, остынет.
Объяснений я так и не дождалась. Странное дело: он вроде бы открыт мне, иной раз его доверие казалось чрезмерным, но в то же время постоянно скрывает какие-то малозначимые детали. Прячет их в тёмный потайной чуланчик, который я интуитивно ощущала.
Такие чуланчики есть у каждого. У некоторых даже не один. Если натолкать туда слишком много секретов и недоговоренностей они полезут изо всех щелей, как каша из кастрюли. У меня тоже такой есть… только вот прятать там особо нечего. Не знаю, хорошо это или плохо.
Мы вернулись ранним вечером в неожиданно пустой дом — родители с сестрёнкой, наверное, отправились на прогулку, а может и на пляж. Ахиллес встретил нас нежным повизгиванием и принялся вытирать передние лапы об мою юбку. В шерсти пса застряли репьи и трава, на хвост намоталась паутина. Как бы он не нахватался здесь клещей. Терпеть не могу этих гадких насекомых.
Где он лазил в наше отсутствие оставалось загадкой, однако местами он оставил следы бурного собачьего веселья: возле орешника земля была изрыта мощными когтями, чуть дальше с таким же варварским рвением была вскрыта кроличья нора, а посреди дороги валялась большая сухая ветка, которую Леська, вероятно, тащил волоком.
Рома первым заскочил в душ, хлопнув дверью прямо перед моим носом. Никогда не уступит, зараза. Я стукнула кулаком по двери, точно та была в чем-то виновата, и ушла в комнату.
На лакированном столе-книжке лежало несколько газет, к которым папа питал страсть — из него так и не выветрились 90-80-е, когда новости можно было почерпнуть только с желтой и серой бумаги. Сейчас, конечно, бумага была нарядно-беленькой, буквы на ней стояли в столбиках ровными рядами, словно крошечные солдатики на параде, опасливо обтекая цветные фотографии крайне серьезных политиков. На странице говорилось что-то о наградах медиков, которые спасли больше 50 человеческих жизней. Награда была довольно незначительна, и мне стало немного обидно. Кто же захочет во всю стараться над безнадёжным пациентом за бесценок? На другой странице кричащий заголовок сообщал о неком психопате-убийце, который убил девять человек, покромсав их на кусочки. Эта статья протянулась чуть ли не на километр и была щедро сдобрена фотографиями самого психопата, возмущенной толпы и серьезной тётеньки-прокурора, заснятой во всех возможных ракурсах.
Я вздохнула. Странный парадокс: вот человек убил с десяток себе подобных — и сразу он известен всем подряд, все писаки с пеной у рта марают бумагу, обсасывая новость, мечтая прославиться на людской желчи; каждый канал телевизора вещает одно и то же разными словами, добавляя кадры съемок из зала суда. Лицо убийцы при этом мелькает каждые две минуты, дабы позволить зрителю вдоволь заплевать экран от злости. Популярность не ниже, чем у эстрадных звезд.
И вот другой человек спас столько же людей. И что? Никто о нем и не заикнется, иной раз и поблагодарить забудут. Это ведь всего лишь его работа.
Страница 26 из 61
