Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться. Герман Гессе...
Добавить в моё избранное
224 мин, 30 сек 8279
— спросила сестрёнка, пытая улитку травинкой.
— Ты бы тоже пускала, если бы тебя так мучили.
— Я её и не мучаю.
— Да брось ты её.
Она кинула свою находку в траву. На глаза ей попался пёс, исследовавший окрестности. Временами он порыкивал, проходя мимо ячеистого забора и нюхая траву, собираясь всё тут хорошенько переметить. «Зря, дружок, стараешься, — подумалось мне. — Соседский ротвейлер слопает тебя вместе с твоей белой пяткой».
— А Леська пойдёт на море? — спросила Саша.
— Пойдёт.
— И купаться будет?
— Конечно.
— Он же утонет! Кто его научит плавать?
— Все собаки умеют плавать с рождения.
Саша опустила голову, глядя на свои болтающиеся ноги в сандалиях.
— Леська здесь потеряется. Зря мы его взяли, — сказала она спокойно.
— Да куда он денется, — отмахнулась я.
В какой-то мере она оказалась права. Дети всегда в какой-то мере правы. Но сейчас я об этом не задумалась.
Почему-то день приезда всегда такой длинный… Мне всегда казалось, что в этот день ночь просто забыла прийти и два дня слились вместе. И успеваешь как-то неправдоподобно много: и от дороги отдохнуть, и вещи по полочкам разложить, вспомнить, что забыли, сходить за этим в магазин, удивиться, как изменился городишко за год и ещё много того, что в один день никак не успеешь.
Мы шли на пляж. Был уже вечер, часов пять, наверное, но для нас время что ни на есть подходящее — дневная жара утомляет. Воздух пах солью и йодом, был влажным и приятным, не то, что в большом городе. Хотя здесь почти у каждого жителя был водопровод, телефоны, электричество, во двориках стояли дорогие иномарки, крыши пестрели спутниковыми тарелками, а побережье было застроено разномастными гостиницами и открытыми кафе, меня все равно никогда не покидало ощущение, что я нахожусь в провинции. Просто она, словно молодящаяся старуха, вдруг оделась в тинейджерские побрякушки и верит в свое преображение. Может, так действовала близость моря, может, лес на холмах. Последние образовывали долину, в которой вырос посёлок — маленький вредоносный клещ, нашедший удобное местечко в складке земной кожи. Всё-таки было здесь что-то такое, что помогает отдыхать душой.
Впереди запестрел сувенирный рынок. Каждый день там стоял несмолкающий гвалт, толпы загорело-обгорелых тел двигались нескончаемым потоком в обе стороны, а говорливые аборигены нахваливали свои дешевые вещички, придумывая для каждой свою историю. Выделялся там только один киоск, непонятно как здесь очутившийся. Продавец там был тучный и угрюмый; он один не хватал за рукава туристов, не старался набить цену своему товару. Он просто сидел под вентилятором в самом тёмном углу, словно паук. Причина была ясна, ведь торговал он… натуральными мехами. Да, прямо у входа на пляж вас встречали норковые шубы, мохнатые шапки, кроличьи и лисьи жилетки, коврики из овечьих шкурок. Словно сегодняшние сорок градусов завтра могли превратиться в минус тридцать. Уж не знаю, каким ветром его туда занесло, этого флегматичного дядьку, но каждый год он сидел на своем месте и сторожил шубы и жилетки. Наверное, кто-то их все-таки покупал.
Мысли мои прервал резкий свист. Опять Саша с этой дурацкой игрушкой. Весь день сопровождался этими звуками. Запрятать бы его куда-нибудь подальше…
— Саш, прекрати свистеть, — озвучила мои мысли мама. — У меня уже в ушах звенит! Смотри, панамку уронишь.
Сестренка на минутку оглянулась и вытащила свисток изо рта. Она бежала впереди всех налегке — мне выпала честь нести её надувной круг. Пластиковые детские очки придавали ей деловитости, а желтая панамка подпрыгивала при каждом шажке, словно лихой джигит на коне. Типичный летний ребёнок.
— А я хочу свистеть! В доме нельзя свистеть, а на улице можно.
— Хватит уже, насвистелась.
— Нет! — Саша повернулась спиной и поскакала дальше по тротуару. — Я с птичками разговариваю.
— Птички все перепугались и улетели. Где ты видишь хоть одну?
— Они прячутся. От Леськи, — последняя реплика была с укоризной.
— Собаки не едят птиц, — возразила мама.
— Он съел мою резиновую уточку из ванной!
О даа, этого она ему никогда не простит. Оранжевый утенок всегда привлекал внимание пса — тогда еще четырехмесячного щенка, — но до бортика ванной он не дотягивался. Наверняка резиновая душа не подозревала о своей участи, но в один прекрасный день Ахиллес совершил это чудовищное преступление. По-видимому вытянувшись изо всех сил на задних лапах, он вероломно схватил и сгрыз игрушку. За этим занятием как раз и застала его Саша. И тут же разревелась, да так, что перепуганный Леська спрятался под раковину. Так они и выли вместе — девочка на диване в комнате, а пёс — закрытый на месте преступления вместе с останками утки.
— Она ведь была ненастоящая, — возразила я.
— Ну и что, — ответила Саша…
— Ты бы тоже пускала, если бы тебя так мучили.
— Я её и не мучаю.
— Да брось ты её.
Она кинула свою находку в траву. На глаза ей попался пёс, исследовавший окрестности. Временами он порыкивал, проходя мимо ячеистого забора и нюхая траву, собираясь всё тут хорошенько переметить. «Зря, дружок, стараешься, — подумалось мне. — Соседский ротвейлер слопает тебя вместе с твоей белой пяткой».
— А Леська пойдёт на море? — спросила Саша.
— Пойдёт.
— И купаться будет?
— Конечно.
— Он же утонет! Кто его научит плавать?
— Все собаки умеют плавать с рождения.
Саша опустила голову, глядя на свои болтающиеся ноги в сандалиях.
— Леська здесь потеряется. Зря мы его взяли, — сказала она спокойно.
— Да куда он денется, — отмахнулась я.
В какой-то мере она оказалась права. Дети всегда в какой-то мере правы. Но сейчас я об этом не задумалась.
Почему-то день приезда всегда такой длинный… Мне всегда казалось, что в этот день ночь просто забыла прийти и два дня слились вместе. И успеваешь как-то неправдоподобно много: и от дороги отдохнуть, и вещи по полочкам разложить, вспомнить, что забыли, сходить за этим в магазин, удивиться, как изменился городишко за год и ещё много того, что в один день никак не успеешь.
Мы шли на пляж. Был уже вечер, часов пять, наверное, но для нас время что ни на есть подходящее — дневная жара утомляет. Воздух пах солью и йодом, был влажным и приятным, не то, что в большом городе. Хотя здесь почти у каждого жителя был водопровод, телефоны, электричество, во двориках стояли дорогие иномарки, крыши пестрели спутниковыми тарелками, а побережье было застроено разномастными гостиницами и открытыми кафе, меня все равно никогда не покидало ощущение, что я нахожусь в провинции. Просто она, словно молодящаяся старуха, вдруг оделась в тинейджерские побрякушки и верит в свое преображение. Может, так действовала близость моря, может, лес на холмах. Последние образовывали долину, в которой вырос посёлок — маленький вредоносный клещ, нашедший удобное местечко в складке земной кожи. Всё-таки было здесь что-то такое, что помогает отдыхать душой.
Впереди запестрел сувенирный рынок. Каждый день там стоял несмолкающий гвалт, толпы загорело-обгорелых тел двигались нескончаемым потоком в обе стороны, а говорливые аборигены нахваливали свои дешевые вещички, придумывая для каждой свою историю. Выделялся там только один киоск, непонятно как здесь очутившийся. Продавец там был тучный и угрюмый; он один не хватал за рукава туристов, не старался набить цену своему товару. Он просто сидел под вентилятором в самом тёмном углу, словно паук. Причина была ясна, ведь торговал он… натуральными мехами. Да, прямо у входа на пляж вас встречали норковые шубы, мохнатые шапки, кроличьи и лисьи жилетки, коврики из овечьих шкурок. Словно сегодняшние сорок градусов завтра могли превратиться в минус тридцать. Уж не знаю, каким ветром его туда занесло, этого флегматичного дядьку, но каждый год он сидел на своем месте и сторожил шубы и жилетки. Наверное, кто-то их все-таки покупал.
Мысли мои прервал резкий свист. Опять Саша с этой дурацкой игрушкой. Весь день сопровождался этими звуками. Запрятать бы его куда-нибудь подальше…
— Саш, прекрати свистеть, — озвучила мои мысли мама. — У меня уже в ушах звенит! Смотри, панамку уронишь.
Сестренка на минутку оглянулась и вытащила свисток изо рта. Она бежала впереди всех налегке — мне выпала честь нести её надувной круг. Пластиковые детские очки придавали ей деловитости, а желтая панамка подпрыгивала при каждом шажке, словно лихой джигит на коне. Типичный летний ребёнок.
— А я хочу свистеть! В доме нельзя свистеть, а на улице можно.
— Хватит уже, насвистелась.
— Нет! — Саша повернулась спиной и поскакала дальше по тротуару. — Я с птичками разговариваю.
— Птички все перепугались и улетели. Где ты видишь хоть одну?
— Они прячутся. От Леськи, — последняя реплика была с укоризной.
— Собаки не едят птиц, — возразила мама.
— Он съел мою резиновую уточку из ванной!
О даа, этого она ему никогда не простит. Оранжевый утенок всегда привлекал внимание пса — тогда еще четырехмесячного щенка, — но до бортика ванной он не дотягивался. Наверняка резиновая душа не подозревала о своей участи, но в один прекрасный день Ахиллес совершил это чудовищное преступление. По-видимому вытянувшись изо всех сил на задних лапах, он вероломно схватил и сгрыз игрушку. За этим занятием как раз и застала его Саша. И тут же разревелась, да так, что перепуганный Леська спрятался под раковину. Так они и выли вместе — девочка на диване в комнате, а пёс — закрытый на месте преступления вместе с останками утки.
— Она ведь была ненастоящая, — возразила я.
— Ну и что, — ответила Саша…
Страница 3 из 61
