Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться. Герман Гессе...
Добавить в моё избранное
224 мин, 30 сек 8283
и вновь засвистела.
— Я сейчас заберу его у тебя, — подключился папа. То ли терпения у него больше, то ли пофигизма.
Никакие уговоры не подействовали, и мышь все-таки пришлось отнять. Саша поскандалила немного, но через время успокоилась, увлёкшись приближающейся полоской моря. Она потребовала у меня поводок, но Леська, почуяв свободу, мотал её то вправо, то влево и ремешок вновь перекочевал ко мне. Пёс немного повыделывался и опять пошёл ровно, временами обнюхивая придорожные кусты. Я любила своего пса, хоть он и не был породистым, вопреки моим желаниям. От немецкой овчарки у Ахиллеса были размер, окрас (за исключением белого пятна на задней лапе), да карие глаза. Лаял он по пустякам, как всякая дворняга, хулиганил и шумел, но при этом был существом очень чутким. Он точно знал, где хороший человек, а где плохой, даже если раньше его никогда не видел. Это приносило и некоторые проблемы — пёс совершенно неожиданно мог кинуться на человека, напугать его. Но оттащить и успокоить его не составляло труда — на то и овчарочья кровь. Среди себе подобных он проявлял дружелюбие, только поход к ветеринару оборачивался истерикой — приходилось идти мимо кладбища. Охранял его какой-то барбос, которого мой питомец чуял и начинал лаять и рваться, словно чокнутый. Ту собаку я никогда не видела.
Море в тот вечер было замечательным: вода совсем тёплая и прозрачная, людей почти не было. Одуревшие от жары торговцы всякими «Чурчхелла! Козинаки!» уже ушли домой и никто не мешал отдыхать. Да, отпуск обещал быть замечательным.
Если бы не чёртов свисток. И дело даже не в издаваемых им звуках. Если бы это было так, то проблему было бы легко решить. Но жизнь штука сложная, и однажды она укусит нас за пятки.
Темно.
Только девять часов, сейчас лето, а здесь уже хоть глаз выколи. Под моими сланцами шуршал укатанный чужой машиной гравий. Изредка трава цепляла ноги, рождая ощущение крохотных лапок насекомых, бегущих по коже. Жутковато даже.
Третий раз за день топча дорожку к дому, я думала о том, что неплохо бы установить в саду хоть какие-нибудь фонари. Я то и дело спотыкалась обо всякую ерунду и шумела, как бегемот в камышах.
Следом за мной шла мама, неся на руках полусонную Сашу. Вот уж кому повезло — пройдя полпути, она захныкала и отказалась идти дальше. Хотя я уже три раза чиркнула её резиновым кругом по гравию и была рада, что она не слышит.
— Не споткнись о плитку там, — посоветовала мама.
— Помню-помню.
Я переступила небольшое препятствие — сюда уже доставал свет соседского фонаря и было не так темно. Холодные блики лежали на траве и листьях, окрашивая их в мертвенно-серый. На миг скудный луч заслонил толстый кот, пробежавший по штакетнику.
Месяц над головой напоминал надкушенную серебряную монету. Мне подумалось, что в городе этот самый он давал куда больше света, чем зд…
Все мысли вдруг оборвались и исчезли, словно кто-то щелкнул выключателем. Мне даже показалось, что я слышала этот щелчок.
А вот зрение никто не выключал.
Впереди, в десяти шагах от меня, сидела (лежала, стояла, чёрт знает, что она еще там делала) какая-то тварь с горбатой спиной и головой, низко опущенной к земле. Против света был виден только её силуэт, но и этого было достаточно. «Крыса… огромная крыса» — услужливо подсказало сознание. По коже побежали мурашки. Она обнюхивала окно нашего подвала. Возможно оттуда и вылезла…
Сейчас она заметит нас, и конечно побежит в сторону своими мерзкими лапками, волоча по земле отвратительный хвост…
Все это длилось лишь секунду. А потом все закончилось.
Тварь поднялась на четыре длинные лапы, чихнула и потрясла ушастой головой.
Это был Леська. Я спустила его с поводка, и он бежал впереди. Что-то его заинтересовало, вот он и улегся у подвального окна, согнув лапы и сунув морду в щель. От этого его силуэт стал точь-в-точь как горбатая спина грызуна.
Спать. Срочно.
— Леська, — выдохнула я. — Ты меня напугал. Иди в дом, не путайся под ногами. В дом, слышишь? Домой!
Пёс не отзывался. Даже ухом не повёл, когда я назвала его по имени. Он стоял в напряжённой позе и как заворожённый тыкался носом в стекло, оставляя мокрые отпечатки на пыли.
«У тебя тоже глюки, родной» — подумалось мне. Я подошла к нему, взяла за ошейник и насильно оттащила от окна, рывком сдёрнув с места. Ахиллес глухо зарычал, словно желая остаться с полюбившимся предметом, когти протестующе заскребли по бетону, но в следующий миг он расслабился и повиновался. Я подвела его к крыльцу, открыла дверь и завела пса в дом. Вот как ребёнок, честное слово, как устал — сразу капризничать.
Я повесила сумку с пляжным барахлом на вешалку, а сама плюхнулась на престарелый диван, отозвавшийся натужным скрипом. Всё здесь скрипучее. Даже соседи.
Я легла и закинула руки за голову, глядя в потолок.
— Я сейчас заберу его у тебя, — подключился папа. То ли терпения у него больше, то ли пофигизма.
Никакие уговоры не подействовали, и мышь все-таки пришлось отнять. Саша поскандалила немного, но через время успокоилась, увлёкшись приближающейся полоской моря. Она потребовала у меня поводок, но Леська, почуяв свободу, мотал её то вправо, то влево и ремешок вновь перекочевал ко мне. Пёс немного повыделывался и опять пошёл ровно, временами обнюхивая придорожные кусты. Я любила своего пса, хоть он и не был породистым, вопреки моим желаниям. От немецкой овчарки у Ахиллеса были размер, окрас (за исключением белого пятна на задней лапе), да карие глаза. Лаял он по пустякам, как всякая дворняга, хулиганил и шумел, но при этом был существом очень чутким. Он точно знал, где хороший человек, а где плохой, даже если раньше его никогда не видел. Это приносило и некоторые проблемы — пёс совершенно неожиданно мог кинуться на человека, напугать его. Но оттащить и успокоить его не составляло труда — на то и овчарочья кровь. Среди себе подобных он проявлял дружелюбие, только поход к ветеринару оборачивался истерикой — приходилось идти мимо кладбища. Охранял его какой-то барбос, которого мой питомец чуял и начинал лаять и рваться, словно чокнутый. Ту собаку я никогда не видела.
Море в тот вечер было замечательным: вода совсем тёплая и прозрачная, людей почти не было. Одуревшие от жары торговцы всякими «Чурчхелла! Козинаки!» уже ушли домой и никто не мешал отдыхать. Да, отпуск обещал быть замечательным.
Если бы не чёртов свисток. И дело даже не в издаваемых им звуках. Если бы это было так, то проблему было бы легко решить. Но жизнь штука сложная, и однажды она укусит нас за пятки.
Темно.
Только девять часов, сейчас лето, а здесь уже хоть глаз выколи. Под моими сланцами шуршал укатанный чужой машиной гравий. Изредка трава цепляла ноги, рождая ощущение крохотных лапок насекомых, бегущих по коже. Жутковато даже.
Третий раз за день топча дорожку к дому, я думала о том, что неплохо бы установить в саду хоть какие-нибудь фонари. Я то и дело спотыкалась обо всякую ерунду и шумела, как бегемот в камышах.
Следом за мной шла мама, неся на руках полусонную Сашу. Вот уж кому повезло — пройдя полпути, она захныкала и отказалась идти дальше. Хотя я уже три раза чиркнула её резиновым кругом по гравию и была рада, что она не слышит.
— Не споткнись о плитку там, — посоветовала мама.
— Помню-помню.
Я переступила небольшое препятствие — сюда уже доставал свет соседского фонаря и было не так темно. Холодные блики лежали на траве и листьях, окрашивая их в мертвенно-серый. На миг скудный луч заслонил толстый кот, пробежавший по штакетнику.
Месяц над головой напоминал надкушенную серебряную монету. Мне подумалось, что в городе этот самый он давал куда больше света, чем зд…
Все мысли вдруг оборвались и исчезли, словно кто-то щелкнул выключателем. Мне даже показалось, что я слышала этот щелчок.
А вот зрение никто не выключал.
Впереди, в десяти шагах от меня, сидела (лежала, стояла, чёрт знает, что она еще там делала) какая-то тварь с горбатой спиной и головой, низко опущенной к земле. Против света был виден только её силуэт, но и этого было достаточно. «Крыса… огромная крыса» — услужливо подсказало сознание. По коже побежали мурашки. Она обнюхивала окно нашего подвала. Возможно оттуда и вылезла…
Сейчас она заметит нас, и конечно побежит в сторону своими мерзкими лапками, волоча по земле отвратительный хвост…
Все это длилось лишь секунду. А потом все закончилось.
Тварь поднялась на четыре длинные лапы, чихнула и потрясла ушастой головой.
Это был Леська. Я спустила его с поводка, и он бежал впереди. Что-то его заинтересовало, вот он и улегся у подвального окна, согнув лапы и сунув морду в щель. От этого его силуэт стал точь-в-точь как горбатая спина грызуна.
Спать. Срочно.
— Леська, — выдохнула я. — Ты меня напугал. Иди в дом, не путайся под ногами. В дом, слышишь? Домой!
Пёс не отзывался. Даже ухом не повёл, когда я назвала его по имени. Он стоял в напряжённой позе и как заворожённый тыкался носом в стекло, оставляя мокрые отпечатки на пыли.
«У тебя тоже глюки, родной» — подумалось мне. Я подошла к нему, взяла за ошейник и насильно оттащила от окна, рывком сдёрнув с места. Ахиллес глухо зарычал, словно желая остаться с полюбившимся предметом, когти протестующе заскребли по бетону, но в следующий миг он расслабился и повиновался. Я подвела его к крыльцу, открыла дверь и завела пса в дом. Вот как ребёнок, честное слово, как устал — сразу капризничать.
Я повесила сумку с пляжным барахлом на вешалку, а сама плюхнулась на престарелый диван, отозвавшийся натужным скрипом. Всё здесь скрипучее. Даже соседи.
Я легла и закинула руки за голову, глядя в потолок.
Страница 4 из 61
