Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться. Герман Гессе...
Добавить в моё избранное
224 мин, 30 сек 8396
В городе полтора миллиона жителей, не будут же они наблюдать за каждым, чтобы найти того, кто им нужен. Значит, этот сектант тебя чувствует. Не только тебя, а вобщем людей твоего типа. Урежем их банду на одного человека, и станет поспокойнее.
— Причем тут Рита? Может, наоборот, мне нужно пореже с ней общаться, она же ребенок… ну, доверчивая…
— Дело не в этом. У Риты природная особенность копить свою энергию в себе и не допускать её гниения. У этой особенности есть побочный эффект: большое количество энергии даёт сильный фон, на котором не видно других. Такой вот неисправный реактор. Тебя уже «намотали» на катушку и если сектанты такие умные, они найдут тебя, как собаки по запаху. Рита не даст им такой возможности, а заодно ты на всякий случай приглядишь, чтобы они не добрались до неё. Для этой секты Рита просто сундук с сокровищами. Только ты это, — он кивнул на мои всё ещё забинтованные руки. — Спрячь как-нибудь. Глубоко тебя порезали? Шрамы будут?
— С правой только недавно гипс сняли, наверное, задели сухожилие. Левую тоже глубоко, шрам останется.
Вобщем, через некоторое время я сделал себе браслеты из кожи, занялся танцами — никакая стрельба мне не грела душу в то время, а танцы были полноценной заменой… ты знаешь остальное. Я прочитал много об этих энергиях, в основном то, что давал Тигр. Его дед всерьёз занимался этим, много написал, но никогда не издавался. Тигр сказал, что я не должен забывать то, что случилось со мной. Если тебя однажды втянули, ты уже никогда не выпутаешься.
Рома замолчал и судорожно сглотнул. Он по-прежнему был бледен, даже с какой-то синевой, дышал неровно, по лицу катились крупные капли холодного пота. Он уже несколько минут пытался застегнуть ремешки на запястьях, чтобы скрыть борозды шрамов, но пряжка каждый раз выскальзывала. Кажется, Рома этого не замечал, проделывая одну и ту же операцию раз за разом.
Я сидела в одной позе, боясь двинуться. Я не могла объяснить себе, чего я боюсь, и чем грозят мои движения. То, что рассказал мне друг, было решительно невозможным и одновременно неопровержимо логичным. Одна часть моего разума верила в эту историю, подкрепляя её произошедшим в подвале, логикой, да и просто доверием к Роме, а другая решительно протестовала, не желая верить в чудеса и объявляя их бредом. Первая постепенно перевешивала и порождала десятки вопросов. А вторая навязывала только один: если этот парень лежал в психиатрии, не могла ли у него снова поехать крыша?
В конце концов, сейчас важно не это. Роме было очень плохо.
— Что с тобой? — встревожилась я. — Давай вызовем скорую. Где твой телефон?
— Не надо, — тихо, но решительно сказал он. — Я знаю, что со мной, это пройдет, — он наконец сумел застегнуть браслет на правой руке, другой отложил в сторону. Снова сглотнул. — Меня тошнит…
Он открыл дверцу, решив выйти из машины. Несмотря на слабость, движения были такими же порывистыми, как обычно. Я отметила Ромину стойкость про себя и тут же выскочила сама, чтобы помочь другу.
— Сиди, всё нормально, — резко бросил он, едва щелкнул замок моей дверцы.
Я сама знаю, когда всё нормально. Сейчас явно не тот случай.
— Я знаю, что ты гордый, — я обошла автомобиль и взяла друга за локоть. Его кожа была холодной, несмотря на жару. — А ещё ты очень плохо выглядишь. Давай, поднимайся, я помогу тебе.
— Сядь на место, — зеленые зрачки злобно вперились в меня, прожигая взглядом. Пятно гетерохромии было похоже на дыру, оставленную цыганской иглой. — Отпусти меня!
Что-то было в этой злобе… ненастоящее. Что-то похожее на театральную маску гнева, которая не слишком крепко прилегала к лицу.
— Нет, я не сяду, — коротко ответила я. — Четверть века прожил, а ведешь себя, как ребёнок.
Не знаю, под влиянием здравого смысла или же просто его одолела тошнота, но Рома встал с сиденья. Сделал излишне уверенный шаг и тут же начал заваливаться на меня, точно заправский пьяница. Ноги худо-бедно держали его, и меня это радовало. В противном случае я бы не выдержала его веса.
Сланцы зачерпывали прожаренный песок с обломками сухих веточек, которые впивались в ступни, как острые иглы. До кромки воды оставалось немного, но силы у Ромы закончились возле ржавого бортика, который огораживал некогда отвесный обрыв небольшого холма. Бок его уже был пологим, зализанный волнами прилива, но всё ещё щерился острыми осколками камней. Друг закашлялся, придушенный спазмами, опустился на колени, и его стало рвать. Про себя я автоматически начала ругать недоброкачественное вчерашнее вино, забеспокоилась об отце. Я старалась не подавать виду, но, сидя на корточках рядом с Ромой и придерживая его за плечо, я чувствовала себя очень растерянно и неловко. Я ему сочувствовала, но ничем не могла помочь. Тело парня постоянно сотрясала судорожная дрожь, он не переставал кашлять, и в голову мне вдруг пришла нелепая смерть Бона Скотта.
— Причем тут Рита? Может, наоборот, мне нужно пореже с ней общаться, она же ребенок… ну, доверчивая…
— Дело не в этом. У Риты природная особенность копить свою энергию в себе и не допускать её гниения. У этой особенности есть побочный эффект: большое количество энергии даёт сильный фон, на котором не видно других. Такой вот неисправный реактор. Тебя уже «намотали» на катушку и если сектанты такие умные, они найдут тебя, как собаки по запаху. Рита не даст им такой возможности, а заодно ты на всякий случай приглядишь, чтобы они не добрались до неё. Для этой секты Рита просто сундук с сокровищами. Только ты это, — он кивнул на мои всё ещё забинтованные руки. — Спрячь как-нибудь. Глубоко тебя порезали? Шрамы будут?
— С правой только недавно гипс сняли, наверное, задели сухожилие. Левую тоже глубоко, шрам останется.
Вобщем, через некоторое время я сделал себе браслеты из кожи, занялся танцами — никакая стрельба мне не грела душу в то время, а танцы были полноценной заменой… ты знаешь остальное. Я прочитал много об этих энергиях, в основном то, что давал Тигр. Его дед всерьёз занимался этим, много написал, но никогда не издавался. Тигр сказал, что я не должен забывать то, что случилось со мной. Если тебя однажды втянули, ты уже никогда не выпутаешься.
Рома замолчал и судорожно сглотнул. Он по-прежнему был бледен, даже с какой-то синевой, дышал неровно, по лицу катились крупные капли холодного пота. Он уже несколько минут пытался застегнуть ремешки на запястьях, чтобы скрыть борозды шрамов, но пряжка каждый раз выскальзывала. Кажется, Рома этого не замечал, проделывая одну и ту же операцию раз за разом.
Я сидела в одной позе, боясь двинуться. Я не могла объяснить себе, чего я боюсь, и чем грозят мои движения. То, что рассказал мне друг, было решительно невозможным и одновременно неопровержимо логичным. Одна часть моего разума верила в эту историю, подкрепляя её произошедшим в подвале, логикой, да и просто доверием к Роме, а другая решительно протестовала, не желая верить в чудеса и объявляя их бредом. Первая постепенно перевешивала и порождала десятки вопросов. А вторая навязывала только один: если этот парень лежал в психиатрии, не могла ли у него снова поехать крыша?
В конце концов, сейчас важно не это. Роме было очень плохо.
— Что с тобой? — встревожилась я. — Давай вызовем скорую. Где твой телефон?
— Не надо, — тихо, но решительно сказал он. — Я знаю, что со мной, это пройдет, — он наконец сумел застегнуть браслет на правой руке, другой отложил в сторону. Снова сглотнул. — Меня тошнит…
Он открыл дверцу, решив выйти из машины. Несмотря на слабость, движения были такими же порывистыми, как обычно. Я отметила Ромину стойкость про себя и тут же выскочила сама, чтобы помочь другу.
— Сиди, всё нормально, — резко бросил он, едва щелкнул замок моей дверцы.
Я сама знаю, когда всё нормально. Сейчас явно не тот случай.
— Я знаю, что ты гордый, — я обошла автомобиль и взяла друга за локоть. Его кожа была холодной, несмотря на жару. — А ещё ты очень плохо выглядишь. Давай, поднимайся, я помогу тебе.
— Сядь на место, — зеленые зрачки злобно вперились в меня, прожигая взглядом. Пятно гетерохромии было похоже на дыру, оставленную цыганской иглой. — Отпусти меня!
Что-то было в этой злобе… ненастоящее. Что-то похожее на театральную маску гнева, которая не слишком крепко прилегала к лицу.
— Нет, я не сяду, — коротко ответила я. — Четверть века прожил, а ведешь себя, как ребёнок.
Не знаю, под влиянием здравого смысла или же просто его одолела тошнота, но Рома встал с сиденья. Сделал излишне уверенный шаг и тут же начал заваливаться на меня, точно заправский пьяница. Ноги худо-бедно держали его, и меня это радовало. В противном случае я бы не выдержала его веса.
Сланцы зачерпывали прожаренный песок с обломками сухих веточек, которые впивались в ступни, как острые иглы. До кромки воды оставалось немного, но силы у Ромы закончились возле ржавого бортика, который огораживал некогда отвесный обрыв небольшого холма. Бок его уже был пологим, зализанный волнами прилива, но всё ещё щерился острыми осколками камней. Друг закашлялся, придушенный спазмами, опустился на колени, и его стало рвать. Про себя я автоматически начала ругать недоброкачественное вчерашнее вино, забеспокоилась об отце. Я старалась не подавать виду, но, сидя на корточках рядом с Ромой и придерживая его за плечо, я чувствовала себя очень растерянно и неловко. Я ему сочувствовала, но ничем не могла помочь. Тело парня постоянно сотрясала судорожная дрожь, он не переставал кашлять, и в голову мне вдруг пришла нелепая смерть Бона Скотта.
Страница 48 из 61
