— Серёга, ну сколько можно? Такое ощущение, что ты просто заводишься от дурацких идей. С Америкой этой тогда всем нервы попортил, теперь вот в лес собрался идти жить…
Добавить в моё избранное
74 мин, 45 сек 18462
Мои руки пытались отыскать, нащупать спицу, но довольно долго безуспешно, пока в блике очередной она не дала о себе знать. Совсем рядом, будто не теряясь вовсе, она лежала и поблёскивала в грозовой сумятице.
Я кинулся к ней с улыбкой безумия и счастья на лице, подхватив вместе с кусками грязи и разлагающимися листьями, сунул её в карман обрезанных джинсов и помчался стремглав по направлению к своей пленнице.
Вой позади меня и стук о деревья будто наступал и с боков, складывалось такое впечатление, что за мной ведут охоту, пытаясь взять в кольцо и там уж, когда бежать мне будет некуда, разорвать на куски. Понимая это, я со всех ног, как только мог быстро стал приближаться к заветной церквушке. Вот предо мной мелькнули те самые сосны, на которых я впервые увидел призраки висящих в петлях покойников, вдалеке молния обнажила маковку с крестом.
Постоянно оглядываясь, я бежал вперёд, воздуха было мало, и организм задыхался. Выбежав на поляну, где стояла церковь, на пару мгновений я остановился и, согнувшись, опёрся ладонями в колени. Дождь хлестал по дрожащему от холода телу, смывая грязь с одежды и «гусиной» кожи.
Заливая глаза, дождь не давал ничего толком разглядеть, поэтому я далеко не сразу увидел проломленные ступени на крыльце церкви и выбитые створки дверей, одна из которых лежала посередине крыльца, а другая висела лишь на одной из петель. Зрачки округлись, внутри церкви была кромешная темнота: «Значит, спасительный круг был разбит… но как?» — думал я, вбегая в храм и в свете молний, разглядывал разнесённые по всей церкви свечи.
Только теперь, только сейчас, когда тьма окончательно сгустилась над моей головой, когда Белослава сбежала, а крики мёртвых начали приближаться со всех сторон, в голове промелькнула мысль о том, что не следовало делать ничего кроме как бежать из лесу, когда Белослава оказалась в плену. Не нужно было искать эту странную спицу, незачем было ходить в оставленную Богом деревню, надо было спасаться, выбежать к железной дороге и по ней добираться к ближайшей станции, а там и до дома было бы не далеко, но: «Что же я наделал?» — спрашивал у себя я, оборачиваясь спиной к алтарю церкви и медленно, немного прихрамывая, подходил к выходу.
Резкий удар в спину вернул меня к суровой действительности и, крича от внезапной боли, я вылетел из храма, перекатываясь через ступени крыльца и падая лицом в грязь. Раскат грома и снова удар, хруст в левой ноге чуть ниже колена и адская боль пробила всё тело. Я выгнул спину и бешено закричал не своим голосом, из глаз градом хлынули слезы, а за спиной вновь послышался жуткий напев:
— Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию
созданную нашу красоту, безобразну, и безславну, не имущу вида. Оле чудесе! — не докончив молитву по мне, снова ударило что-то тяжёлое, теперь удар пришёлся по рёбрам. Я перевернулся на спину охваченный конвульсиями боли и только теперь осознал, чем меня били, это был подсвечник из церкви, залитый остывшим воском, тяжёлый и вот-вот готовый довершить начатое дело, Белослава заносила его над головой.
Я успел только вскрикнуть, подсвечник угадил мне прямо в живот.
— … Что еже о нас сие бысть таинство? Како предахомся тлению? Како припрягохомся смерти? Воистинну Божиим повелением, якоже есть писано, подающаго преставльшимся покой.
Округу охватило молчание и промеж дождя, лес слышал теперь только мои стоны. Белослава откинула подсвечник в сторону и, нагнувшись надо мной, зашипела:
— Ну что миленький, не нашёл сундучок то? Не нашел, вижу, пустым вернулся! — Она залилась злорадным смехом и ударила ногой мне по рёбрам, снова послышался хруст костей, и одно из рёбер впилось в лёгкое. Как описать эту боль, наверное, не знает никто. — Что ж ревёшь то так? Больно, небось?! А мне как больно было, когда крестил да отчитывал?! Думал, что меня всю ночь под присмотром держать будешь, пока не изведёшь со свету?! Ан нет… А теперь ты попробуй, как оно вкус то… — Эй, сюда! — крикнула покойница куда-то в лес. — Смотри теперь да вкушай сладости жизни, пока она у тебя есть, я даже убивать тебя не буду, спицей то своей, ничего, подожду ещё годков сто, может, кто не такой пронырливый попадётся…
Она отошла от меня и, развернув руки крестом, уставилась в небо, снова запевая молитву самоубийц:
— Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию
созданную нашу красоту, безобразну, и безславну, не имущу вида…
Дождь смывал кровь со сломанной ноги, омывая торчащую кость, глаза закатывались в диком плаче, кровь текла ручьём изо рта, а руки держались за бока… Ужас не сходил со скривлённого лица, зубы прокусывали губы, а лёгкие наполнялись кровавой жижей.
Но это было не последним, что со мною случилось, заострённая палка ударила в живот, промеж сложенных рук сдирая с них кожу и пробивая путь к земле подомной.
Я кинулся к ней с улыбкой безумия и счастья на лице, подхватив вместе с кусками грязи и разлагающимися листьями, сунул её в карман обрезанных джинсов и помчался стремглав по направлению к своей пленнице.
Вой позади меня и стук о деревья будто наступал и с боков, складывалось такое впечатление, что за мной ведут охоту, пытаясь взять в кольцо и там уж, когда бежать мне будет некуда, разорвать на куски. Понимая это, я со всех ног, как только мог быстро стал приближаться к заветной церквушке. Вот предо мной мелькнули те самые сосны, на которых я впервые увидел призраки висящих в петлях покойников, вдалеке молния обнажила маковку с крестом.
Постоянно оглядываясь, я бежал вперёд, воздуха было мало, и организм задыхался. Выбежав на поляну, где стояла церковь, на пару мгновений я остановился и, согнувшись, опёрся ладонями в колени. Дождь хлестал по дрожащему от холода телу, смывая грязь с одежды и «гусиной» кожи.
Заливая глаза, дождь не давал ничего толком разглядеть, поэтому я далеко не сразу увидел проломленные ступени на крыльце церкви и выбитые створки дверей, одна из которых лежала посередине крыльца, а другая висела лишь на одной из петель. Зрачки округлись, внутри церкви была кромешная темнота: «Значит, спасительный круг был разбит… но как?» — думал я, вбегая в храм и в свете молний, разглядывал разнесённые по всей церкви свечи.
Только теперь, только сейчас, когда тьма окончательно сгустилась над моей головой, когда Белослава сбежала, а крики мёртвых начали приближаться со всех сторон, в голове промелькнула мысль о том, что не следовало делать ничего кроме как бежать из лесу, когда Белослава оказалась в плену. Не нужно было искать эту странную спицу, незачем было ходить в оставленную Богом деревню, надо было спасаться, выбежать к железной дороге и по ней добираться к ближайшей станции, а там и до дома было бы не далеко, но: «Что же я наделал?» — спрашивал у себя я, оборачиваясь спиной к алтарю церкви и медленно, немного прихрамывая, подходил к выходу.
Резкий удар в спину вернул меня к суровой действительности и, крича от внезапной боли, я вылетел из храма, перекатываясь через ступени крыльца и падая лицом в грязь. Раскат грома и снова удар, хруст в левой ноге чуть ниже колена и адская боль пробила всё тело. Я выгнул спину и бешено закричал не своим голосом, из глаз градом хлынули слезы, а за спиной вновь послышался жуткий напев:
— Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию
созданную нашу красоту, безобразну, и безславну, не имущу вида. Оле чудесе! — не докончив молитву по мне, снова ударило что-то тяжёлое, теперь удар пришёлся по рёбрам. Я перевернулся на спину охваченный конвульсиями боли и только теперь осознал, чем меня били, это был подсвечник из церкви, залитый остывшим воском, тяжёлый и вот-вот готовый довершить начатое дело, Белослава заносила его над головой.
Я успел только вскрикнуть, подсвечник угадил мне прямо в живот.
— … Что еже о нас сие бысть таинство? Како предахомся тлению? Како припрягохомся смерти? Воистинну Божиим повелением, якоже есть писано, подающаго преставльшимся покой.
Округу охватило молчание и промеж дождя, лес слышал теперь только мои стоны. Белослава откинула подсвечник в сторону и, нагнувшись надо мной, зашипела:
— Ну что миленький, не нашёл сундучок то? Не нашел, вижу, пустым вернулся! — Она залилась злорадным смехом и ударила ногой мне по рёбрам, снова послышался хруст костей, и одно из рёбер впилось в лёгкое. Как описать эту боль, наверное, не знает никто. — Что ж ревёшь то так? Больно, небось?! А мне как больно было, когда крестил да отчитывал?! Думал, что меня всю ночь под присмотром держать будешь, пока не изведёшь со свету?! Ан нет… А теперь ты попробуй, как оно вкус то… — Эй, сюда! — крикнула покойница куда-то в лес. — Смотри теперь да вкушай сладости жизни, пока она у тебя есть, я даже убивать тебя не буду, спицей то своей, ничего, подожду ещё годков сто, может, кто не такой пронырливый попадётся…
Она отошла от меня и, развернув руки крестом, уставилась в небо, снова запевая молитву самоубийц:
— Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию
созданную нашу красоту, безобразну, и безславну, не имущу вида…
Дождь смывал кровь со сломанной ноги, омывая торчащую кость, глаза закатывались в диком плаче, кровь текла ручьём изо рта, а руки держались за бока… Ужас не сходил со скривлённого лица, зубы прокусывали губы, а лёгкие наполнялись кровавой жижей.
Но это было не последним, что со мною случилось, заострённая палка ударила в живот, промеж сложенных рук сдирая с них кожу и пробивая путь к земле подомной.
Страница 17 из 20
