Грамотные нынче сторожа пошли, всё больше с «верхним» образованием, как сказал один начальник с«нижним». Сидят грамотеи такие, книжки читают всю ночь напролёт и спать их не заменишь калачом.
Добавить в моё избранное
2 мин, 35 сек 16464
А то ли дело раньше — чёрта с два добудишься, хоть завод по гайкам выноси, а потом и сторожа в придачу. Ну, да ладно, шутка. Так и надо сторожу службу свою править, памятуя наказ Козьмы Пруткова: «Бди!». Тем более, что слово «сторож» произошло от словосочетания«сто рож». И на каждой роже — пара зорких глаз. В итоге — двести. Ходи, смотри.
И вот однажды ночью — тихой летней ночью, когда за рекою скрипел коростель, а под застрехой сторожки воробей с воробьихой спросонья о чём-то вполголоса переговаривались — такою ночью сторож ходил по своей территории, зорко смотрел на все четыре стороны. И вдруг заметил что-то подозрительное. Какая-то тень под луною мелькнула возле деревьев на пустыре. А может, и не было тени? Мало ли что может показаться, когда луна играет в облаках. Сторож успокоился, да не совсем. Что-то как-то было не уютно — и ни сиделось, и ни лежалось, и ни читалось. А что, в чём дело? Трудно словом выразить, только сердце ноет.
Потом рассвет раскинул краски за рекой — там пошло полыхать золотым и малиновым колером, тёмно-зелёным и нежно-шафрановым. Туманы потянулись от реки. Роса на ветках под окном взблеснула ртутным блеском, падая в траву.
И тут собака подошла к сторожке — полаяла негромко, поскулила, будто за собою сторожа звала. Но сторож не понял собаку. Точнее говоря, он понял её по-своему — вышел, покормил, чем бог послал, потрепал за ухом и, шутя, сказал:
— Ну, ступай, ступай к своим детишкам. Привет им от меня передавай.
Собака та недавно ощенилась, принесла детёнышей двоих — белого и чёрного.
Ночь прошла спокойно. Сторож на восходе опять побрёл дозором — осматривал доверенные ему владения, и вдруг услышал странный скулёж, вроде как не щенячий. Пожал плечами, ухо почесал и дальше двинулся. И опять скулёж, как будто не щенячий.
Опустившись на четвереньки, сторож заглянул в конуру и обалдел.
— О, господи! — прошептал он, зажмурившись. — Совсем здоровья нет! Сутки не поспал, так чёрте что мерещится!
Но когда он снова распахнул глаза — снова обомлел, только теперь не очень. Теперь уже пришлось ему глазам своим поверить.
В собачьей конуре лежал младенец — живой, голопузый, болтающий ножками и самозабвенно сосущий собачью титьку.
Сторож перекрестился на эту кошмарную картинку и побежал звонить в милицию, но споткнулся и упал, а когда поднялся — побежал доставать младенца из конуры, вдруг испугавшись, как бы собака его не сожрала. Да только зря он этого боялся. Сегодня лишний раз надо бояться человека, а не собаку. Одичание нравов нашего времени происходит настолько жутко, что всякая фантазия бледнеет и хромает, не поспевая за кошмарами нашей реальности. Ведь это что же, как это всё произошло? Какая-то бабёнка, лахудра непутёвая, в эту ночь, должно быть, родила ребёнка и решила избавиться от обузы — бросила на пустыре. А собака, бродившая неподалёку, учуяла дитя и притащила в свою конуру, где недавно появился выводок слепых щенят, которых она исправно молоком кормила.
Милиционеры приехали на звонок.
-O tempera! O mores! — подражая Цицерону, воскликнул. — Дожились!
— Ну, а зачем же так выражаться? — Старший сержант усмехнулся. — Седой человек, а такое себе позволяете. Что это значит?
-«О времена, о нравы», вот что! — объяснил угрюмый сторож. — Человек скоро станет собакой, а собака скоро станет человеком. Вот что это значит. Дожились. Поздравляю. Куда мы катимся? В пещерный век? Или хуже того — в преисподнюю?
И вот однажды ночью — тихой летней ночью, когда за рекою скрипел коростель, а под застрехой сторожки воробей с воробьихой спросонья о чём-то вполголоса переговаривались — такою ночью сторож ходил по своей территории, зорко смотрел на все четыре стороны. И вдруг заметил что-то подозрительное. Какая-то тень под луною мелькнула возле деревьев на пустыре. А может, и не было тени? Мало ли что может показаться, когда луна играет в облаках. Сторож успокоился, да не совсем. Что-то как-то было не уютно — и ни сиделось, и ни лежалось, и ни читалось. А что, в чём дело? Трудно словом выразить, только сердце ноет.
Потом рассвет раскинул краски за рекой — там пошло полыхать золотым и малиновым колером, тёмно-зелёным и нежно-шафрановым. Туманы потянулись от реки. Роса на ветках под окном взблеснула ртутным блеском, падая в траву.
И тут собака подошла к сторожке — полаяла негромко, поскулила, будто за собою сторожа звала. Но сторож не понял собаку. Точнее говоря, он понял её по-своему — вышел, покормил, чем бог послал, потрепал за ухом и, шутя, сказал:
— Ну, ступай, ступай к своим детишкам. Привет им от меня передавай.
Собака та недавно ощенилась, принесла детёнышей двоих — белого и чёрного.
Ночь прошла спокойно. Сторож на восходе опять побрёл дозором — осматривал доверенные ему владения, и вдруг услышал странный скулёж, вроде как не щенячий. Пожал плечами, ухо почесал и дальше двинулся. И опять скулёж, как будто не щенячий.
Опустившись на четвереньки, сторож заглянул в конуру и обалдел.
— О, господи! — прошептал он, зажмурившись. — Совсем здоровья нет! Сутки не поспал, так чёрте что мерещится!
Но когда он снова распахнул глаза — снова обомлел, только теперь не очень. Теперь уже пришлось ему глазам своим поверить.
В собачьей конуре лежал младенец — живой, голопузый, болтающий ножками и самозабвенно сосущий собачью титьку.
Сторож перекрестился на эту кошмарную картинку и побежал звонить в милицию, но споткнулся и упал, а когда поднялся — побежал доставать младенца из конуры, вдруг испугавшись, как бы собака его не сожрала. Да только зря он этого боялся. Сегодня лишний раз надо бояться человека, а не собаку. Одичание нравов нашего времени происходит настолько жутко, что всякая фантазия бледнеет и хромает, не поспевая за кошмарами нашей реальности. Ведь это что же, как это всё произошло? Какая-то бабёнка, лахудра непутёвая, в эту ночь, должно быть, родила ребёнка и решила избавиться от обузы — бросила на пустыре. А собака, бродившая неподалёку, учуяла дитя и притащила в свою конуру, где недавно появился выводок слепых щенят, которых она исправно молоком кормила.
Милиционеры приехали на звонок.
-O tempera! O mores! — подражая Цицерону, воскликнул. — Дожились!
— Ну, а зачем же так выражаться? — Старший сержант усмехнулся. — Седой человек, а такое себе позволяете. Что это значит?
-«О времена, о нравы», вот что! — объяснил угрюмый сторож. — Человек скоро станет собакой, а собака скоро станет человеком. Вот что это значит. Дожились. Поздравляю. Куда мы катимся? В пещерный век? Или хуже того — в преисподнюю?
