Когда глаза привыкнут, видно — это человек. Неподвижным комочком лежит на боку, но не спит. Его большие черные глаза упрямо смотрят в точку. Короткие волосы большею частью торчат. Одет он в спортивную куртку и брюки. На худых ногах кеды.
Добавить в моё избранное
19 мин, 34 сек 476
Он лежит на старых деревянных ящиках, закинутых ветхим тряпьем, лицом к холодной и голой кирпичной стене.
Подвал глухой, как каменный мешок с одним отверстием вверху. Такие бункеры бывают где-нибудь на теплотрассе, бывает, остаются в долгострое, который, не известно почему, заброшен…
Железная тонкая лестница цепко ползет по кирпичной стене прямо вверх — туда, откуда брезжит слабый свет.
Скрипнули ящики. Что-то с треском упало на пол.
Это старое зеркало в деревянной раме размером с книгу.
Всё стихло.
Теперь он лежит на спине без движений. Рука его свесилась к полу.
Тяжело поднял руку. Неподвижно и долго смотрел на свои длинные пальцы.
Приподнялся — оперся на локте — медленно осмотрел свой подвал.
Остановил взгляд на зеркале.
Опустил ногу. Опустил вторую. Сел вяло. Всё это сделал, задумчиво глядя на зеркало.
Тонкие черты лица слегка продолговаты и запечатлены горящей мыслью. Брови контрастно перпендикулярны линии носа. Взгляд неподвижен.
Задвигались руки — сами полезли в карманы, стали шарить по куртке, попали в карманы, затихли. Появились из карманов. Правая насыпала щепотью белую дорожку порошка на тыльной стороне левой ладони, безымянным пальцем прижала правую крылатую ноздрю. Левая крылатая ноздря шумно втянула в себя всю дорожку.
Неподвижный взор на зеркале, лежащем на полу.
Руки очнулись, проделали то же самое еще раз.
Возникло замешательство — правая рука забыла, как прижимается левая ноздря, и дважды безвольно опускалась, пока не догадалась обойти вокруг затылка сверху и не прижала безымянным пальцем левую ноздрю.
Это позволило правой ноздре с шумом вдернуть в себя порошок.
И снова наступила тишина — окаменелость…
С потолка, что-то резко упало, внезапно звонко шлёпнув по коленям.
Хан оторвал взор от зеркала, перевел на колени. Посмотрел в потолок. Там всё, как прежде — пусто и темно. Опустил взгляд на колени и обнаружил на коленях руку. Пошевелил рукой. Попробовал поднять её.
Оказалось — это правая рука.
Это она упала с головы.
Он забыл её там, когда втягивал правой ноздрёй.
Усмехнулся. Перевел взгляд на зеркало.
Посидел так.
Засмеялся жизнерадостно, легко и весело.
Лёг на спину.
С чувством, с удовольствием запел слегка надтреснувшим баском:
Заправлены в планшеты
Космические карты,
И штурман уточняет
Последний раз маршрут
Давайте-ка, ребята,
Закурим перед стартом
У нас еще в запасе
Четырнадцать минут!
Я верю, друзья, караваны ракет
Помчат нас вперед от звезды до звезды
На пыльных тропинках далёких планет
Останутся наши следы…
На пыльных тропинках… — дальше стал невнятно мямлить и затих.
И провалился в сон.
Видение возникло в паутине:
«Звенящий летний вечер. Зеленый дворик, окруженный старыми домами и забором. Галдит, играет детвора. Резиновый мяч прытко скачет, упруго звенит. Старые толстые добрые липы от солнышка светятся жёлтым. Небо синее высоко. Курносые сопатки, бантики…»
Голубые и карие глазки смотрят вверх. Пнутый мячик летит высоко, поднимается выше и выше и счастье звенит напряженной малиновой нотой, пронзая щебет увлечённой детворы.
Мяч замедляет в воздухе полёт. Замедляется и вращение красных и синих его полушарий. Так замирает — застывает мячик, устремленный в небо.
Звон становится режущим звуком, и невидимый самолет колет синее небо стремительной белой трещиной.
Таких трещин уже не одна и они изгибаются, мчатся к мячу и уже резво вьются вокруг. И уже не ревут, не гудят, а зудят — это мухи…
Вечер заметно светлеет, и вся ребятня направляется в сад посмотреть на барана с баранкой, на рыбку обрыпку, на обезьянку с красной попкой, на разноцветную весёлую байду…
В саду сидят, жуют и прыгают печальные понурики, отпетые потамы и таинственный бодун… органоносохвосты, пучеглазые вонючки, немного нервные, но, тем не менее, простые и забавные куриные фунтики и даже примитивно суставные многочлены, состоящие только из шеи…, а многоликие подводные закрытоклапаноиды, периодически пищат и плещут на обувь болотными жижами. Иногда в смутных маревах зиждются надписи: «Рыба молчит, потому что вода попадает ей в рот», «Обезьянка каталась зимой с горки без фанерки»…
Отсюда детвора безостановочно идёт на праздник, где она уже не детвора, а угловато незрелое юношество, и зоосад уже не сад, а непрерывное широкое народное гуляние.
И праздник наступил уже на грабли: гуляльщики играют в «Чья косточка крепче» — они сшибаются с разбега головами и соревнуются на выбывание.
Подвал глухой, как каменный мешок с одним отверстием вверху. Такие бункеры бывают где-нибудь на теплотрассе, бывает, остаются в долгострое, который, не известно почему, заброшен…
Железная тонкая лестница цепко ползет по кирпичной стене прямо вверх — туда, откуда брезжит слабый свет.
Скрипнули ящики. Что-то с треском упало на пол.
Это старое зеркало в деревянной раме размером с книгу.
Всё стихло.
Теперь он лежит на спине без движений. Рука его свесилась к полу.
Тяжело поднял руку. Неподвижно и долго смотрел на свои длинные пальцы.
Приподнялся — оперся на локте — медленно осмотрел свой подвал.
Остановил взгляд на зеркале.
Опустил ногу. Опустил вторую. Сел вяло. Всё это сделал, задумчиво глядя на зеркало.
Тонкие черты лица слегка продолговаты и запечатлены горящей мыслью. Брови контрастно перпендикулярны линии носа. Взгляд неподвижен.
Задвигались руки — сами полезли в карманы, стали шарить по куртке, попали в карманы, затихли. Появились из карманов. Правая насыпала щепотью белую дорожку порошка на тыльной стороне левой ладони, безымянным пальцем прижала правую крылатую ноздрю. Левая крылатая ноздря шумно втянула в себя всю дорожку.
Неподвижный взор на зеркале, лежащем на полу.
Руки очнулись, проделали то же самое еще раз.
Возникло замешательство — правая рука забыла, как прижимается левая ноздря, и дважды безвольно опускалась, пока не догадалась обойти вокруг затылка сверху и не прижала безымянным пальцем левую ноздрю.
Это позволило правой ноздре с шумом вдернуть в себя порошок.
И снова наступила тишина — окаменелость…
С потолка, что-то резко упало, внезапно звонко шлёпнув по коленям.
Хан оторвал взор от зеркала, перевел на колени. Посмотрел в потолок. Там всё, как прежде — пусто и темно. Опустил взгляд на колени и обнаружил на коленях руку. Пошевелил рукой. Попробовал поднять её.
Оказалось — это правая рука.
Это она упала с головы.
Он забыл её там, когда втягивал правой ноздрёй.
Усмехнулся. Перевел взгляд на зеркало.
Посидел так.
Засмеялся жизнерадостно, легко и весело.
Лёг на спину.
С чувством, с удовольствием запел слегка надтреснувшим баском:
Заправлены в планшеты
Космические карты,
И штурман уточняет
Последний раз маршрут
Давайте-ка, ребята,
Закурим перед стартом
У нас еще в запасе
Четырнадцать минут!
Я верю, друзья, караваны ракет
Помчат нас вперед от звезды до звезды
На пыльных тропинках далёких планет
Останутся наши следы…
На пыльных тропинках… — дальше стал невнятно мямлить и затих.
И провалился в сон.
Видение возникло в паутине:
«Звенящий летний вечер. Зеленый дворик, окруженный старыми домами и забором. Галдит, играет детвора. Резиновый мяч прытко скачет, упруго звенит. Старые толстые добрые липы от солнышка светятся жёлтым. Небо синее высоко. Курносые сопатки, бантики…»
Голубые и карие глазки смотрят вверх. Пнутый мячик летит высоко, поднимается выше и выше и счастье звенит напряженной малиновой нотой, пронзая щебет увлечённой детворы.
Мяч замедляет в воздухе полёт. Замедляется и вращение красных и синих его полушарий. Так замирает — застывает мячик, устремленный в небо.
Звон становится режущим звуком, и невидимый самолет колет синее небо стремительной белой трещиной.
Таких трещин уже не одна и они изгибаются, мчатся к мячу и уже резво вьются вокруг. И уже не ревут, не гудят, а зудят — это мухи…
Вечер заметно светлеет, и вся ребятня направляется в сад посмотреть на барана с баранкой, на рыбку обрыпку, на обезьянку с красной попкой, на разноцветную весёлую байду…
В саду сидят, жуют и прыгают печальные понурики, отпетые потамы и таинственный бодун… органоносохвосты, пучеглазые вонючки, немного нервные, но, тем не менее, простые и забавные куриные фунтики и даже примитивно суставные многочлены, состоящие только из шеи…, а многоликие подводные закрытоклапаноиды, периодически пищат и плещут на обувь болотными жижами. Иногда в смутных маревах зиждются надписи: «Рыба молчит, потому что вода попадает ей в рот», «Обезьянка каталась зимой с горки без фанерки»…
Отсюда детвора безостановочно идёт на праздник, где она уже не детвора, а угловато незрелое юношество, и зоосад уже не сад, а непрерывное широкое народное гуляние.
И праздник наступил уже на грабли: гуляльщики играют в «Чья косточка крепче» — они сшибаются с разбега головами и соревнуются на выбывание.
Страница 1 из 6
