Когда глаза привыкнут, видно — это человек. Неподвижным комочком лежит на боку, но не спит. Его большие черные глаза упрямо смотрят в точку. Короткие волосы большею частью торчат. Одет он в спортивную куртку и брюки. На худых ногах кеды.
Добавить в моё избранное
19 мин, 34 сек 477
И самый весёлый гуляка кричит:«А, ну-ка, а ну-ка, кому главный приз — шоколадка!?»
Болельщики в азарте разделились, разошлись и в солидарность падшим делают военные картины:
Минёры валяются, как декорации. Сапёры, как танки, ползут животами по праздничным минам, однако собрать их не могут — разведчики тоже не дремлют! Разведчиков так много, что рябит в глазах. Прикладывая руку к голове и бдя, они пытаются залезть на столб. Но всё напрасно и ни у кого не получается из-за икоты.
Большая группа авиаторов, схватив механика за ноги, качает и бросает парня в небо. Механик, машет напряжёнными руками, но он не лётчик — удержаться в воздухе без самолёта не умеет, пикирует и, как утюг, врезается в танкиста, который скачет в это время на корове.
Корова отдала все мины фронту, она уже лежит и лёжа пагубно бездействует.
Зевакам это нравится, но им на месте не стоится. Они крикливо матерятся, вновь встают и падают, зевают, матерятся и встают…
Неожиданно для всех из дома, что на площади, на балкон вышел босой человек. Случайный прохожий подпрыгнул, вцепился зубами ему в большой палец, и повис. Босой хотел тряхнуть ногой, но у случайного заговорило в животе и он, сорвавшись, бросился бежать на пустыри.
Но не успел — взрыв разметал по небу лопухи.
С испуга кошка расцарапала себе ноздрю, а из обугленной воронки из земли вдруг вынырнул червяк, схватил упавшую в контузии ворону и затащил в свою звериную дыру…
И черепахи от волнения распрыгались и гулко застучали, ударяясь друг о друга черепками, ловя при этом обезумевших от взрыва птиц.
Возникла четверть воробья, затем вся стая. Она набросилась на этого прохожего, свалила с ног и, нецензурно выражаясь, расчирикалась, и начала пинать его…
Испугав воробьёв, пробежала шальная собака.
— Собака! — воскликнул несчастный.
— Что? — вдруг спросила и остановилась та.
— Ладно, иди…
— Есть! — ответила собака…
Внезапно налетели мухи. Зудя и гнусавя, насели, заползали в ранах.
Избитый прохожий чихнул.
Мухи взмыли, жужжа, закружили.
Кружили, кружили и вдруг загудели — а это уже самолеты, как мухи гоняют друг друга…
Затем, гулко яростно взвыв, они перестроились, сделали крюк, ослепили блестящим крылом и взвились покорять бесконечную высь.
Всё выше, выше, выше, выше… далеко-далеко… в даль далёкую безвозвратную«…»
Хан во сне громко хрюкал, пыхтел и участвовал, но потом постепенно утих.
«… Внезапно эскадра вернулась.»
Оттуда из небытия, из места в котором исчезла последняя точка, вдруг, снова завыло — завыло ужасно и невыносимо. Грозя и сияя, визжа и ревя, мерцая смертельными иглами, эскадра отвесно и неотвратимо, как тысяча молний, ринулась на Хана«…»
Он вскрикнул и выгнулся, как эпилептик…
«… но в самый последний момент, всё распалось, как пыль, как пепел, как труха, и всё осыпалось, осело на него холодным снегом.»
Лишь один самолет не успел — не исчез — замахал воронёными крыльями, сел на провод и каркнул«…»
Броуновское сердцебиение.
«… облака, засиженные мухами»…
Исчезло всё.
Внезапный луч чёрного света.
Луч, идущий поперёк.
Луч, поглощающий все стены, пыль и тряпки, лестницу и Хана.
Вдруг, луч всё выплюнул.
И нет луча.
Всё замерло.
Волнение не сразу овладевало Ханом.
Словно нудные зимние сумерки разлилось оно, заполняя все щели и неприметно увлекая сознание в бездну безумного мрака, отравленного ядом ожидания несчастья неотвратимого, необъяснимого и тем ужасного.
Неслышное, но ощутимое неведомыми струнами, гудение подобно инфразвуку, неведомо откуда появилось, отнимая разум — всё стало рушиться, дрожать и растворяться в пустоте, при этом, оставаясь целым…
От мрака отделилась тень.
Хан до предела напряг свое тело — его колотило в ознобе.
Тень приближалась.
Она остановилась возле Хана, склонила голову, пытаясь заглянуть ему в глаза.
В руках её была тень мёртвого ребёнка.
Но вдруг, всё с грохотом оборвалось и полетело в бездну и там внезапно раскололось и распалось, как гигантский молот, с неимоверной скоростью сорвавшись с неба, попал на твердь огромной наковальни и разлетелся в пыль — капля крови со лба мертвой тени упала на дрогнувшее веко Хана.
Он корчился.
Другие капли отовсюду — со всех углов и стен и потолка и пола вдруг полетели ему в веки, как будь-то, он был центром притяжения, и больно разбиваясь, растекались тёплой кровью по лицу.
И всюду был запах и привкус металла…
Беспомощно скуля и защищаясь нервными руками, Хан сполз с лежанки, вминаясь в пол и укрываясь от кровавого дождя, стащил с ноги кед.
Так и проснулся.
Болельщики в азарте разделились, разошлись и в солидарность падшим делают военные картины:
Минёры валяются, как декорации. Сапёры, как танки, ползут животами по праздничным минам, однако собрать их не могут — разведчики тоже не дремлют! Разведчиков так много, что рябит в глазах. Прикладывая руку к голове и бдя, они пытаются залезть на столб. Но всё напрасно и ни у кого не получается из-за икоты.
Большая группа авиаторов, схватив механика за ноги, качает и бросает парня в небо. Механик, машет напряжёнными руками, но он не лётчик — удержаться в воздухе без самолёта не умеет, пикирует и, как утюг, врезается в танкиста, который скачет в это время на корове.
Корова отдала все мины фронту, она уже лежит и лёжа пагубно бездействует.
Зевакам это нравится, но им на месте не стоится. Они крикливо матерятся, вновь встают и падают, зевают, матерятся и встают…
Неожиданно для всех из дома, что на площади, на балкон вышел босой человек. Случайный прохожий подпрыгнул, вцепился зубами ему в большой палец, и повис. Босой хотел тряхнуть ногой, но у случайного заговорило в животе и он, сорвавшись, бросился бежать на пустыри.
Но не успел — взрыв разметал по небу лопухи.
С испуга кошка расцарапала себе ноздрю, а из обугленной воронки из земли вдруг вынырнул червяк, схватил упавшую в контузии ворону и затащил в свою звериную дыру…
И черепахи от волнения распрыгались и гулко застучали, ударяясь друг о друга черепками, ловя при этом обезумевших от взрыва птиц.
Возникла четверть воробья, затем вся стая. Она набросилась на этого прохожего, свалила с ног и, нецензурно выражаясь, расчирикалась, и начала пинать его…
Испугав воробьёв, пробежала шальная собака.
— Собака! — воскликнул несчастный.
— Что? — вдруг спросила и остановилась та.
— Ладно, иди…
— Есть! — ответила собака…
Внезапно налетели мухи. Зудя и гнусавя, насели, заползали в ранах.
Избитый прохожий чихнул.
Мухи взмыли, жужжа, закружили.
Кружили, кружили и вдруг загудели — а это уже самолеты, как мухи гоняют друг друга…
Затем, гулко яростно взвыв, они перестроились, сделали крюк, ослепили блестящим крылом и взвились покорять бесконечную высь.
Всё выше, выше, выше, выше… далеко-далеко… в даль далёкую безвозвратную«…»
Хан во сне громко хрюкал, пыхтел и участвовал, но потом постепенно утих.
«… Внезапно эскадра вернулась.»
Оттуда из небытия, из места в котором исчезла последняя точка, вдруг, снова завыло — завыло ужасно и невыносимо. Грозя и сияя, визжа и ревя, мерцая смертельными иглами, эскадра отвесно и неотвратимо, как тысяча молний, ринулась на Хана«…»
Он вскрикнул и выгнулся, как эпилептик…
«… но в самый последний момент, всё распалось, как пыль, как пепел, как труха, и всё осыпалось, осело на него холодным снегом.»
Лишь один самолет не успел — не исчез — замахал воронёными крыльями, сел на провод и каркнул«…»
Броуновское сердцебиение.
«… облака, засиженные мухами»…
Исчезло всё.
Внезапный луч чёрного света.
Луч, идущий поперёк.
Луч, поглощающий все стены, пыль и тряпки, лестницу и Хана.
Вдруг, луч всё выплюнул.
И нет луча.
Всё замерло.
Волнение не сразу овладевало Ханом.
Словно нудные зимние сумерки разлилось оно, заполняя все щели и неприметно увлекая сознание в бездну безумного мрака, отравленного ядом ожидания несчастья неотвратимого, необъяснимого и тем ужасного.
Неслышное, но ощутимое неведомыми струнами, гудение подобно инфразвуку, неведомо откуда появилось, отнимая разум — всё стало рушиться, дрожать и растворяться в пустоте, при этом, оставаясь целым…
От мрака отделилась тень.
Хан до предела напряг свое тело — его колотило в ознобе.
Тень приближалась.
Она остановилась возле Хана, склонила голову, пытаясь заглянуть ему в глаза.
В руках её была тень мёртвого ребёнка.
Но вдруг, всё с грохотом оборвалось и полетело в бездну и там внезапно раскололось и распалось, как гигантский молот, с неимоверной скоростью сорвавшись с неба, попал на твердь огромной наковальни и разлетелся в пыль — капля крови со лба мертвой тени упала на дрогнувшее веко Хана.
Он корчился.
Другие капли отовсюду — со всех углов и стен и потолка и пола вдруг полетели ему в веки, как будь-то, он был центром притяжения, и больно разбиваясь, растекались тёплой кровью по лицу.
И всюду был запах и привкус металла…
Беспомощно скуля и защищаясь нервными руками, Хан сполз с лежанки, вминаясь в пол и укрываясь от кровавого дождя, стащил с ноги кед.
Так и проснулся.
Страница 2 из 6
