Хотите знать, как чувствует себя орел в неволе? Тот самый, который «за решеткой в темнице сырой». Хотя нет, орлу проще было, он ведь воспитан в неволе. А я «воспитана» свободной. Правда, до последнего времени даже не задумывалась, что такое — эта самая свобода. Просто жилось, как на хорошей скоростной трассе, когда там свободно от транспорта, в салоне собственной машины. Когда хочешь — разгонишься, когда надо — тормозишь.
Добавить в моё избранное
23 мин, 17 сек 16422
Отда-а-а-ай!
Боковым зрением я заметила движение справа, а в туманящееся кровавой дымкой сознание ворвался крик:
— Мама!
Я не успела всего на секунду, врезалась в захлопнувшуюся перед носом дверь подъезда. Там, снаружи, уже не было крика, вообще не было нормальных звуков. Только хлюпанье, чавканье, скрип «половиц» и хихиканье. Я несколько раз попыталась выбить дверь, бросаясь на нее с разбегу всем телом. Если бы могла — просочилась бы наружу через решетки на окнах — но смогла только просунуть руку, за которую тут же кто-то ухватился. Извернувшись, поймала склизкие пальцы и с наслаждением раздавила, вслушиваясь в обиженное подвывание. И заметалась по подъезду.
Черный вход: дверь не поддалась, наверно закрыта снаружи. Вход в подвал: может и открыт, но путь к нему преграждает решетка-дверь с амбарным замком. Попыталась расшатать решетки на окнах, но металлические штыри глубоко вделаны в стены, бетон даже не думал крошиться.
Потом методично пошла проверять квартиры по всем этажам, ища открытую. Почему-то я была уверена, что в доме никого нет, хотя отовсюду доносился до смерти надоевший скрип «половиц». На седьмом этаже — все ниже девятого — нашлась слабенькая дверь, которую удалось вышибить со второго раза.
… ХРАНИТЕЛЬ ПРИНЕСЕТ С СОБОЙ ОГОНЬ
И КАПЛЮ ИСЦЕЛЯЮЩУЮ КРОВИ…
Картина, открывшаяся с балкона, должна была вызвать приступ тошноты. Но, видимо, все чувства и нормальные ощущения были выбиты ударом Лыковой. Зато стало ясно, куда делись все жильцы. И кто чего стоил. Внизу был бал изголодавшейся гнили, жрущей все, что попадалось под руку… нет, прямо в рот. Некоторые уже нелюди не имели рук или ног, могли передвигаться только ползком. Но даже так пытались дотянуться до соседа, чтобы отгрызть кусок такой же гнили. Интересно, долго еще выдержит мой мозг? Взгляд остановился на относительно целом нелюде, стоящем прямо под «моим» балконом. Он словно почувствовал мой взгляд и поднял голову. Лыков-старший. В тупых глазах мелькнуло узнавание, или мне показалось, он оскалился — и откусил кусок от чего-то зажатого в руке. Потом помахал мне этим чем-то, оказавшимся чье-то оторванной рукой с остатком рукава. Эмблема на рукаве была знакома: череп с костями, который с гордостью выставлял перед всеми Игорь. Плохо соображая, я подняла с пола балкона какой-то ящик и уронила точнехонько на мразь, лыбящуюся внизу. Мерзко хлюпнуло. И со всех сторон к месиву под ящиком поползли остальные.
И тут я увидела Кирилла. Он лежал на асфальте возле детской площадки, вроде целый. Почему среди всеобщей голодной оргии его обошли, даже не думалось. Просто отлегло от сердца. Лицо Кирилла снова было белым, как в больнице. Память встрепенулась — снова перед глазами возникла палата, провода, капельница, мониторы медицинской аппаратуры. Только все это виделось в тумане. Реальными были только серые полуруки-полуобрубки, ползущие к неподвижному телу по белой простыне…
Как же больно! Кажется, что лопатки и ребра самостоятельно выворачиваются и отрываются от позвонков и вылезают наружу. И горячо! Жжет в груди. Изжога подступает к горлу, пламенем сушит губы… Чтобы не упасть, я судорожно вцепилась в поручень балкона, не ощутив привычной твердости металла под пальцами. Железка прямо на глазах меняла цвет: красный, оранжевый, желтовато-белый. И вдруг металл стал плавиться, тяжелые светящиеся капли медленно срывались и падали вниз. Каждый выдох бы нестерпимо горяч, хотя вдох на пару секунд приносил прохладу в обожженные легкие. Позвоночник, казалось, жил собственной жизнью, отделившись от ребер, и извивался, как змея, а руки… Вместо нормальных человеческих рук в плавящийся балконный поручень вцепились чешуйчатые когтистые лапы, увеличивающиеся с каждой секундой в размерах. И крик, вырвавшийся из горла, был не криком, а струей пламени, растворившей в себе остатки балконного ограждения и стоящее перед домом дерево, прихватив ползавших под ним тварей. Позвоночник вроде бы разросся и развернулся вниз и в стороны, причиняя невыносимую боль, заставляя выплевывать новые и новые струи огня вместо крика. Одновременно сзади раздался грохот и треск, посыпались куски стекла и бетона. А справа, из-за спины вывернулся огромный… хвост, покрытый зеленовато-черной чешуей и заканчивающийся мощным матово-черным наконечником.
Я падала вниз…, нет, вверх… судорожно изогнулась, словно могла перевернуться в воздухе, как кошка. Не перевернулась. Хвост исчез из поля зрения. Сверху или сзади несколько раз схлопнулся воздух, как если бы раскрылся парашют, удерживая тело в воздухе, не давай упасть. Да какой там упасть! — быстро поднимая вверх. В стеклах противоположного дома промелькнуло отражение: длинное зелено-черное тело с огромными крыльями, извивающийся змеей хвост, мощные когтистые лапы, распахнутая зубастая пасть на удлиненной морде, язычки пламени, подрагивающие в пасти и красные горящие нечеловеческие глаза — несмотря на цвет, казавшиеся ледяными.
Боковым зрением я заметила движение справа, а в туманящееся кровавой дымкой сознание ворвался крик:
— Мама!
Я не успела всего на секунду, врезалась в захлопнувшуюся перед носом дверь подъезда. Там, снаружи, уже не было крика, вообще не было нормальных звуков. Только хлюпанье, чавканье, скрип «половиц» и хихиканье. Я несколько раз попыталась выбить дверь, бросаясь на нее с разбегу всем телом. Если бы могла — просочилась бы наружу через решетки на окнах — но смогла только просунуть руку, за которую тут же кто-то ухватился. Извернувшись, поймала склизкие пальцы и с наслаждением раздавила, вслушиваясь в обиженное подвывание. И заметалась по подъезду.
Черный вход: дверь не поддалась, наверно закрыта снаружи. Вход в подвал: может и открыт, но путь к нему преграждает решетка-дверь с амбарным замком. Попыталась расшатать решетки на окнах, но металлические штыри глубоко вделаны в стены, бетон даже не думал крошиться.
Потом методично пошла проверять квартиры по всем этажам, ища открытую. Почему-то я была уверена, что в доме никого нет, хотя отовсюду доносился до смерти надоевший скрип «половиц». На седьмом этаже — все ниже девятого — нашлась слабенькая дверь, которую удалось вышибить со второго раза.
… ХРАНИТЕЛЬ ПРИНЕСЕТ С СОБОЙ ОГОНЬ
И КАПЛЮ ИСЦЕЛЯЮЩУЮ КРОВИ…
Картина, открывшаяся с балкона, должна была вызвать приступ тошноты. Но, видимо, все чувства и нормальные ощущения были выбиты ударом Лыковой. Зато стало ясно, куда делись все жильцы. И кто чего стоил. Внизу был бал изголодавшейся гнили, жрущей все, что попадалось под руку… нет, прямо в рот. Некоторые уже нелюди не имели рук или ног, могли передвигаться только ползком. Но даже так пытались дотянуться до соседа, чтобы отгрызть кусок такой же гнили. Интересно, долго еще выдержит мой мозг? Взгляд остановился на относительно целом нелюде, стоящем прямо под «моим» балконом. Он словно почувствовал мой взгляд и поднял голову. Лыков-старший. В тупых глазах мелькнуло узнавание, или мне показалось, он оскалился — и откусил кусок от чего-то зажатого в руке. Потом помахал мне этим чем-то, оказавшимся чье-то оторванной рукой с остатком рукава. Эмблема на рукаве была знакома: череп с костями, который с гордостью выставлял перед всеми Игорь. Плохо соображая, я подняла с пола балкона какой-то ящик и уронила точнехонько на мразь, лыбящуюся внизу. Мерзко хлюпнуло. И со всех сторон к месиву под ящиком поползли остальные.
И тут я увидела Кирилла. Он лежал на асфальте возле детской площадки, вроде целый. Почему среди всеобщей голодной оргии его обошли, даже не думалось. Просто отлегло от сердца. Лицо Кирилла снова было белым, как в больнице. Память встрепенулась — снова перед глазами возникла палата, провода, капельница, мониторы медицинской аппаратуры. Только все это виделось в тумане. Реальными были только серые полуруки-полуобрубки, ползущие к неподвижному телу по белой простыне…
Как же больно! Кажется, что лопатки и ребра самостоятельно выворачиваются и отрываются от позвонков и вылезают наружу. И горячо! Жжет в груди. Изжога подступает к горлу, пламенем сушит губы… Чтобы не упасть, я судорожно вцепилась в поручень балкона, не ощутив привычной твердости металла под пальцами. Железка прямо на глазах меняла цвет: красный, оранжевый, желтовато-белый. И вдруг металл стал плавиться, тяжелые светящиеся капли медленно срывались и падали вниз. Каждый выдох бы нестерпимо горяч, хотя вдох на пару секунд приносил прохладу в обожженные легкие. Позвоночник, казалось, жил собственной жизнью, отделившись от ребер, и извивался, как змея, а руки… Вместо нормальных человеческих рук в плавящийся балконный поручень вцепились чешуйчатые когтистые лапы, увеличивающиеся с каждой секундой в размерах. И крик, вырвавшийся из горла, был не криком, а струей пламени, растворившей в себе остатки балконного ограждения и стоящее перед домом дерево, прихватив ползавших под ним тварей. Позвоночник вроде бы разросся и развернулся вниз и в стороны, причиняя невыносимую боль, заставляя выплевывать новые и новые струи огня вместо крика. Одновременно сзади раздался грохот и треск, посыпались куски стекла и бетона. А справа, из-за спины вывернулся огромный… хвост, покрытый зеленовато-черной чешуей и заканчивающийся мощным матово-черным наконечником.
Я падала вниз…, нет, вверх… судорожно изогнулась, словно могла перевернуться в воздухе, как кошка. Не перевернулась. Хвост исчез из поля зрения. Сверху или сзади несколько раз схлопнулся воздух, как если бы раскрылся парашют, удерживая тело в воздухе, не давай упасть. Да какой там упасть! — быстро поднимая вверх. В стеклах противоположного дома промелькнуло отражение: длинное зелено-черное тело с огромными крыльями, извивающийся змеей хвост, мощные когтистые лапы, распахнутая зубастая пасть на удлиненной морде, язычки пламени, подрагивающие в пасти и красные горящие нечеловеческие глаза — несмотря на цвет, казавшиеся ледяными.
Страница 5 из 7
