Хотите знать, как чувствует себя орел в неволе? Тот самый, который «за решеткой в темнице сырой». Хотя нет, орлу проще было, он ведь воспитан в неволе. А я «воспитана» свободной. Правда, до последнего времени даже не задумывалась, что такое — эта самая свобода. Просто жилось, как на хорошей скоростной трассе, когда там свободно от транспорта, в салоне собственной машины. Когда хочешь — разгонишься, когда надо — тормозишь.
Добавить в моё избранное
23 мин, 17 сек 16415
Я плечом отпихнула женщину, схватила сына в охапку и затолкала в комнату, закрыв дверь, повернулась к посетителям и чуть не врезалась в них. Оба уже стояли рядом, почти прижав меня к закрытой двери. Глаза оставались стеклянно-застывшими, но стали похожи на лампочки индикаторы в зарядниках для телефонов, слабо мигающие красноватым неживым огоньком. Руки женщины, наконец, перестали мерно покачиваться. Она подняла их к своей шее и провела пальцами по пульсирующей под серой кожей артерии, задумалась. Потом, расставив пальцы, неожиданно попыталась схватить меня за горло. Почти достала, я успела вяло и слабо отмахнуться, не поняв еще, чего ей надо… Раздался хлюпающе-чавкающий звук… одна рука по локоть отвалилась и отлетела к противоположной стене, а другая кисть повисла на моем запястье, перебирая пальцами, как будто пыталась пощупать пульс. Из-за двери тихо спросил Кирилл:
— Мам, а они живые?
— Мертвые не ходят, а в могилках и в морге лежат, — ответила я, не в силах отвести взгляд от стеклянных глаз с красноватым огоньком в зрачках.
Мужчина, игнорируя меня, протиснулся к двери и стал скрести пальцами, пытаясь просунуть их с щель, а женщина, будто не замечая, что лишилась рук, тянула ко мне культи с висящими лохмотьями кожи и торчащими обломками костей. Бред! Кости человека, конечно, хрупкие, но сломать обе руки одним легким движением… Бред! Или все-таки сон? Мужик уже оказался между мной и дверью. Теперь он не скреб, а методично бился всем телом в дверь.
— Мам, они не живые. У них руки, как ледышки. И воняют…
Какие ледышки! Нельзя ощутить температуру человека через дверь. Осознание происходящего пришло в виде картинки: Кирилл прижался к закрытой двери, а к нему тянутся серо-зеленые пальцы с обломанными черно-серыми ногтями. И еще пара серо-зеленых склизких гостей лезет в окно. На девятом этаже?!
Уже не думая о реальности или нереальности творящегося со мной, не раздумывая над силой удара, отшвырнула назойливую бабу, пытавшуюся схватить за горло культями без пальцев, спиной навалилась на скребуна — и вместе с ним ввалилась в комнату. Упав на спину, придавила мужика, подо мной мерзко чавкнуло и завоняло. А сверху свалилось что-то, разявив беззубую пасть с гнилыми деснами, издавая нечленораздельное мычание. Краем глаза заметила Кирюху, прижавшегося к дверному косяку. Что-то мычащее уселось на мне поудобнее, сложило губы трубочкой — поцеловать хочет, что ли? — и произнесло:
— У-у, гы-у!
Стряхивать это что-то пришлось долго. Правая серая рука упорно цеплялась ха мою ногу и пыталась проковырять в ней дырку. Утихомирилась только, когда я «станцевала» на ней чечетку, одновременно отплевываясь от вонючей слизи, стекавшей по лицу.
Схватив Кирилла в охапку, я вылетела в коридор и споткнулась о кого-то на лестничном пролете. Это тело хотя бы не шевелилось. Чуть дальше, на ступеньках лежали еще тела. Такие же неподвижные и вроде бы не совсем целые. Даже совсем не целые. И вообще отдельные ноги, руки и просто ошметки. А из лестничной темноты доносилось знакомое шарканье, поскрипывание «половиц» и грустные вздохи. Поэтому лифт показался безопаснее. Хотя света там не было и пол был залит чем-то липким. Зато светилось табло с кнопками этажей. Пока ехали вниз в темноте, подсвеченной сменяющимися цифрами, из динамика дебильным голосом вещал диспетчер:
— Ждите, лифтер будет через тридцать минут,… хи,… не выходите из лифта… хи-хи… не лезьте в шахту, это опасссно… ха-ха… ждите, лифтер будет через сорок минут… га-га-га…
Двери лифта выпустили нас в пустой холл первого этажа. Битое стекло бриллиантами усеивало пол и покрывало более крупные осколки. Зато никаких тел не было. Тишина оглушила, потом отступила под натиском хлюпающего сопения и мычания, в котором угадывались булькающие слова:
— Но-о-тбу-ук!… Отда-ай, паску-уда!… Игорь с-с-здох!… Отда-ай, с-сука!
Лыкова оказалась шустрей тех, кто остался наверху. Я даже не успела понять, как она оседлала меня, вцепившись в шею костлявыми пальцами, пиная острыми коленками сзади. Падая, я подмяла под себя Кирилла, одной рукой пыталась сзади оттащить визжащую и хлюпающую пьянь, а другой на ощупь искала хоть что-нибудь, чем можно ударить. На пару минут хватка ослабла, вроде Лыкова свалилась. Но тут же оглушила острая боль в спине, а мозг взорвался нестерпимым фейерверком. Под руку, наконец-то, что-то попалось, обожгло ладонь острой болью. В то же мгновение пальцы Лыковой вцепились в волосы. Она дернула так, что хрустнули позвонки в шее, а хруст отдался долгим эхом в голове. В ответ я ударила осколком, зажатым в руке, кромсая свои и чужие пальцы, обрезая пряди собственных волос. А когда пьяница все-таки отвалилась, я в каком-то исступлении продолжала бить, долго, не глядя, куда попадаю. Скорчившееся на полу тело уже не должно было подавать признаки жизни, но остекленевшие ненавистью глаза продолжали вращаться сами по себе, а окровавленный рот выплевывал слова вперемешку со слюной:
— Отда-а-а-ай, гни-ида-а-а!
— Мам, а они живые?
— Мертвые не ходят, а в могилках и в морге лежат, — ответила я, не в силах отвести взгляд от стеклянных глаз с красноватым огоньком в зрачках.
Мужчина, игнорируя меня, протиснулся к двери и стал скрести пальцами, пытаясь просунуть их с щель, а женщина, будто не замечая, что лишилась рук, тянула ко мне культи с висящими лохмотьями кожи и торчащими обломками костей. Бред! Кости человека, конечно, хрупкие, но сломать обе руки одним легким движением… Бред! Или все-таки сон? Мужик уже оказался между мной и дверью. Теперь он не скреб, а методично бился всем телом в дверь.
— Мам, они не живые. У них руки, как ледышки. И воняют…
Какие ледышки! Нельзя ощутить температуру человека через дверь. Осознание происходящего пришло в виде картинки: Кирилл прижался к закрытой двери, а к нему тянутся серо-зеленые пальцы с обломанными черно-серыми ногтями. И еще пара серо-зеленых склизких гостей лезет в окно. На девятом этаже?!
Уже не думая о реальности или нереальности творящегося со мной, не раздумывая над силой удара, отшвырнула назойливую бабу, пытавшуюся схватить за горло культями без пальцев, спиной навалилась на скребуна — и вместе с ним ввалилась в комнату. Упав на спину, придавила мужика, подо мной мерзко чавкнуло и завоняло. А сверху свалилось что-то, разявив беззубую пасть с гнилыми деснами, издавая нечленораздельное мычание. Краем глаза заметила Кирюху, прижавшегося к дверному косяку. Что-то мычащее уселось на мне поудобнее, сложило губы трубочкой — поцеловать хочет, что ли? — и произнесло:
— У-у, гы-у!
Стряхивать это что-то пришлось долго. Правая серая рука упорно цеплялась ха мою ногу и пыталась проковырять в ней дырку. Утихомирилась только, когда я «станцевала» на ней чечетку, одновременно отплевываясь от вонючей слизи, стекавшей по лицу.
Схватив Кирилла в охапку, я вылетела в коридор и споткнулась о кого-то на лестничном пролете. Это тело хотя бы не шевелилось. Чуть дальше, на ступеньках лежали еще тела. Такие же неподвижные и вроде бы не совсем целые. Даже совсем не целые. И вообще отдельные ноги, руки и просто ошметки. А из лестничной темноты доносилось знакомое шарканье, поскрипывание «половиц» и грустные вздохи. Поэтому лифт показался безопаснее. Хотя света там не было и пол был залит чем-то липким. Зато светилось табло с кнопками этажей. Пока ехали вниз в темноте, подсвеченной сменяющимися цифрами, из динамика дебильным голосом вещал диспетчер:
— Ждите, лифтер будет через тридцать минут,… хи,… не выходите из лифта… хи-хи… не лезьте в шахту, это опасссно… ха-ха… ждите, лифтер будет через сорок минут… га-га-га…
Двери лифта выпустили нас в пустой холл первого этажа. Битое стекло бриллиантами усеивало пол и покрывало более крупные осколки. Зато никаких тел не было. Тишина оглушила, потом отступила под натиском хлюпающего сопения и мычания, в котором угадывались булькающие слова:
— Но-о-тбу-ук!… Отда-ай, паску-уда!… Игорь с-с-здох!… Отда-ай, с-сука!
Лыкова оказалась шустрей тех, кто остался наверху. Я даже не успела понять, как она оседлала меня, вцепившись в шею костлявыми пальцами, пиная острыми коленками сзади. Падая, я подмяла под себя Кирилла, одной рукой пыталась сзади оттащить визжащую и хлюпающую пьянь, а другой на ощупь искала хоть что-нибудь, чем можно ударить. На пару минут хватка ослабла, вроде Лыкова свалилась. Но тут же оглушила острая боль в спине, а мозг взорвался нестерпимым фейерверком. Под руку, наконец-то, что-то попалось, обожгло ладонь острой болью. В то же мгновение пальцы Лыковой вцепились в волосы. Она дернула так, что хрустнули позвонки в шее, а хруст отдался долгим эхом в голове. В ответ я ударила осколком, зажатым в руке, кромсая свои и чужие пальцы, обрезая пряди собственных волос. А когда пьяница все-таки отвалилась, я в каком-то исступлении продолжала бить, долго, не глядя, куда попадаю. Скорчившееся на полу тело уже не должно было подавать признаки жизни, но остекленевшие ненавистью глаза продолжали вращаться сами по себе, а окровавленный рот выплевывал слова вперемешку со слюной:
— Отда-а-а-ай, гни-ида-а-а!
Страница 4 из 7
