Боль сначала была вся в одной точке — так что можно было сосредоточиться на каком-нибудь неповреждённом участке тела, и, с удивлением, обнаружить что там-то никакой боли нет, и вообще нигде нет, кроме этой злополучной точки, да и успокоиться на этом.
Добавить в моё избранное
7 мин, 47 сек 6633
Хотя не совсем так — такой метод помогал но ненадолго — вскоре оказывалось что на периферии внимания боль всё-таки есть, и возникал непреодолимый соблазн обратить на неё внимание. Если же искушение всё-таки удавалось побороть — то появлялась естественная потребность проверить: а на месте ли там у нас боль, не пропала ли она чудесным образом? Это уже было сильнее разума, это уже было действительно непреодолимо: и, конечно, боль представала во всём своём звенящем и сводящем с ума великолепии.
Так он игрался со своим вниманием несколько секунд времени объективного, и во много раз больше времени субъективного. Возможно причиной этих махинаций служило подсознательное желание обмануть самого себя — спасение чудилось в том, что бы делать вид что он не понимает к чему всё идёт — и, возможно это действительно могло бы помочь, вот только он понимал, и, вероятно, был недостаточно хорошим лжецом, или недостаточно простодушным лохом, что бы обмануть себя.
Таким образом наступила вторая стадия, боль внезапно, как будто выскочила из клетки, в которую была заперта, как будто она осознала что у неё есть какие-то права в этом мире, и её понесло и, как это всегда бывает, занесло, так что в добавок к своим правам она затребовала ещё и все иные права, какие только могут быть вообще. Обычное дело, что уж там. Это было что-то вроде большого взрыва, с которого началась новая страшная вселенная, сплошь состоящая из всех известных видов боли. В глазах потемнело, в ушах запищало, из горла вырвался дикий рёв, полный отчаяния, или, возможно, слабый гортанный звук, звучащий отвлечённо и как-то механически — из-за звона в ушах невозможно было понять, а из-за боли не возникало никакой возможности и никакого желания сосредотачиваться на этом. Впрочем, это не совсем верное описание, просто описание верное с точки зрения языка было бы несколько безграмотным, но, если всё-таки эту деталь опустить, то верное описание будет таким: в глазах появилась боль, в ушах завыла боль, и изо рта посыпались царапающие горло колючие кусочки боли — боль была всюду, боль была всегда, боль была всё, а где её не было, там у неё прото был небольшой перерыв, и скоро она вернётся — не о чём беспокоиться, право слово.
Хотелось то ли замереть неподвижно, то ли дёргаться, а что он на самом деле делал он не понимал — кроме того что он испытывал эту боль, хотя возникало уже сомнение относительно того кто во вселенной стоит выше, в смысле иерархии, и выглядела допустимой мысль о том что это его испытывает боль, и что это он должен пройти у боли а не наоборот.
Где-то, в самых далёких уголках сознания возникло, пока ещё всё-таки менее значимое чем боль, боль, боль, боль, боль, понимание что это конец, и что сейчас произойдет древний и благородный процесс умирания, даже не имеющий какого-то личного интереса по его поводу, а просто идущий своим чередом. Понимание было совсем не таки мужественным, как могло бы быть — оно было отчаянным и каким-то капризным, оно заставляло занятую им часть сознания не плакать и не рыдать, а реветь — не как зверь, а как ребёнок, получивший ремня за дело. Оно заставляло сознание размазывать по нелепо искажённой рожице густые сопли, и пускать пузыри губами и носом, и наигранно кричать — наигранно — потому что возникало опасение что естественного крика не хватает что бы выразить миру, безразлично имеющему место быть вокруг всё недовольство ситуацией, и приходилось как бы форсировать, и получалось наигранно — как будто человек у которого болит спина, но который в целом, немного напрягшись, может ходить так, что бы было незаметно что спина болит, опасаясь что никто не поймёт что у него болит спина, начинает охать, кряхтеть и хвататься за спину. Ну да, за ту самую, которая болит — боль, боль и боль, и боль и боль и боль.
В какой-то момент боль отступила, и он оказался в плену этого осознания, совершенно отчётливого и неумолимого — что всё, хана, в этот раз он уже не выплывет. Это не было даже связанно сейчас с тем что он чего-то не увидит, или с тем что он что-то не сделает, или с тем что он кого-то не встретит, не было связанно даже с тем верил он в загробную жизнь или нет, была ситуация следствием удавшейся попытки суицида, или опрометчивого участия в конфликте, или болезни, или несчастного случая, или старости, и даже, скажем, с тем что факт неизбежности и необратимости смерти вообще несправедлив, это был просто страх смерти, который нельзя назвать даже животным, это было чувство, которое могли бы испытывать минералы и предметы, хотя, конечно, это звучит так, как будто оно носило созерцательный характер, хотя это в корне не верное утверждение. В общем это был сконцентрированный страх смерти как таковой — чистейший, беспримесный. Ещё раз следует уточнить — не того, что она приносит, и не того, что она чего-то лишает, а самой по себе.
Так он игрался со своим вниманием несколько секунд времени объективного, и во много раз больше времени субъективного. Возможно причиной этих махинаций служило подсознательное желание обмануть самого себя — спасение чудилось в том, что бы делать вид что он не понимает к чему всё идёт — и, возможно это действительно могло бы помочь, вот только он понимал, и, вероятно, был недостаточно хорошим лжецом, или недостаточно простодушным лохом, что бы обмануть себя.
Таким образом наступила вторая стадия, боль внезапно, как будто выскочила из клетки, в которую была заперта, как будто она осознала что у неё есть какие-то права в этом мире, и её понесло и, как это всегда бывает, занесло, так что в добавок к своим правам она затребовала ещё и все иные права, какие только могут быть вообще. Обычное дело, что уж там. Это было что-то вроде большого взрыва, с которого началась новая страшная вселенная, сплошь состоящая из всех известных видов боли. В глазах потемнело, в ушах запищало, из горла вырвался дикий рёв, полный отчаяния, или, возможно, слабый гортанный звук, звучащий отвлечённо и как-то механически — из-за звона в ушах невозможно было понять, а из-за боли не возникало никакой возможности и никакого желания сосредотачиваться на этом. Впрочем, это не совсем верное описание, просто описание верное с точки зрения языка было бы несколько безграмотным, но, если всё-таки эту деталь опустить, то верное описание будет таким: в глазах появилась боль, в ушах завыла боль, и изо рта посыпались царапающие горло колючие кусочки боли — боль была всюду, боль была всегда, боль была всё, а где её не было, там у неё прото был небольшой перерыв, и скоро она вернётся — не о чём беспокоиться, право слово.
Хотелось то ли замереть неподвижно, то ли дёргаться, а что он на самом деле делал он не понимал — кроме того что он испытывал эту боль, хотя возникало уже сомнение относительно того кто во вселенной стоит выше, в смысле иерархии, и выглядела допустимой мысль о том что это его испытывает боль, и что это он должен пройти у боли а не наоборот.
Где-то, в самых далёких уголках сознания возникло, пока ещё всё-таки менее значимое чем боль, боль, боль, боль, боль, понимание что это конец, и что сейчас произойдет древний и благородный процесс умирания, даже не имеющий какого-то личного интереса по его поводу, а просто идущий своим чередом. Понимание было совсем не таки мужественным, как могло бы быть — оно было отчаянным и каким-то капризным, оно заставляло занятую им часть сознания не плакать и не рыдать, а реветь — не как зверь, а как ребёнок, получивший ремня за дело. Оно заставляло сознание размазывать по нелепо искажённой рожице густые сопли, и пускать пузыри губами и носом, и наигранно кричать — наигранно — потому что возникало опасение что естественного крика не хватает что бы выразить миру, безразлично имеющему место быть вокруг всё недовольство ситуацией, и приходилось как бы форсировать, и получалось наигранно — как будто человек у которого болит спина, но который в целом, немного напрягшись, может ходить так, что бы было незаметно что спина болит, опасаясь что никто не поймёт что у него болит спина, начинает охать, кряхтеть и хвататься за спину. Ну да, за ту самую, которая болит — боль, боль и боль, и боль и боль и боль.
В какой-то момент боль отступила, и он оказался в плену этого осознания, совершенно отчётливого и неумолимого — что всё, хана, в этот раз он уже не выплывет. Это не было даже связанно сейчас с тем что он чего-то не увидит, или с тем что он что-то не сделает, или с тем что он кого-то не встретит, не было связанно даже с тем верил он в загробную жизнь или нет, была ситуация следствием удавшейся попытки суицида, или опрометчивого участия в конфликте, или болезни, или несчастного случая, или старости, и даже, скажем, с тем что факт неизбежности и необратимости смерти вообще несправедлив, это был просто страх смерти, который нельзя назвать даже животным, это было чувство, которое могли бы испытывать минералы и предметы, хотя, конечно, это звучит так, как будто оно носило созерцательный характер, хотя это в корне не верное утверждение. В общем это был сконцентрированный страх смерти как таковой — чистейший, беспримесный. Ещё раз следует уточнить — не того, что она приносит, и не того, что она чего-то лишает, а самой по себе.
Страница 1 из 3
