Боль сначала была вся в одной точке — так что можно было сосредоточиться на каком-нибудь неповреждённом участке тела, и, с удивлением, обнаружить что там-то никакой боли нет, и вообще нигде нет, кроме этой злополучной точки, да и успокоиться на этом.
Добавить в моё избранное
7 мин, 47 сек 6635
И наконец противоборствующие стороны — неописуемая боль и неописуемый ужас схлестнулись в нём, хотя для него их противостояние выглядело так, как будто они вдвоём напали на него, накинулись из тёмного переулка, и начали молотить кулаками и ногами, изредка создавая причудливые стратегические комбинации, что бы нанести максимальный ущерб, и натешить вдоволь свои потные, тупые рожи, обременённые только одним знанием — знанием того, как надо нападать из подворотни, и как лучше бить, что бы жертва принесла предельное количество удовлетворения.
В какой-то момент он заметил что ощущения утратили былую остроту, и смог немного отдохнуть, пока не понял что это значит. Но и понимание это было каким-то далёким, как будто уже и не его. Он отвлечённо наблюдал как его угасающее сознание содрогается под натиском охватившего его пожара предсмертных переживаний, испепеляющего воспоминания, всегда казавшиеся такими драгоценными, любимые лица, проникающего, юрким зверьком вглубь памяти — к забытом, к сокровенному, безжалостно рвущего на куски голоса и взгляды, места и картинки, образы, звуки и запахи, заставляющего забытое сначала вспыхнуть ослепительно, как праздничный салют — что бы рассеяться в пустоте, и сгинуть в общем порядке вещей. Из его подсознания выходили символы и знаки, не облачённые в образы, не интерпретируемые более мозгом по привычным алгоритмам, перенятым с миру по нитке — от мамы, от папы, от друзей, от врагов, выходили нагие смыслы, а он даже не пытался понимать их, выходили, бессильные сразиться с приближающимся распадом, и вдруг оказывалось, что их больше нет, да и были ли они? Наблюдал он, и то, что от него осталось, за тем как организм деловито принимает решения по уменьшению ущерба от этих всех событий — как расслабляется сфинктер, как опорожняется мочевой пузырь, как лихорадочно и ударно вырабатываются вещества, призванные хоть немного снизить экономические потери от механических повреждений, и другие вещества, имеющие целью притупить пресловутую боль, и третьи вещества, имеющие иные функции, и четвёртые вещества, совсем уже непонятно, к чему предназначенные, может быть, просто побочные…
А он всё удалялся и удалялся, а правильнее сказать -уменьшался и уменьшался, и его всё меньше и меньше было, его всё меньше и меньше это всё трогало, лишь казалось, впрочем тоже всё меньше и меньше, забавным что организм был уверен что теперь, когда он умрёт, организм наконец-то сможет вступить в новую жизнь, которая пока была непонятна организму, но было очевидно, что всё не может вот так просто закончиться с исчезновением столь незначительного элемента, как он, которого уже почти и не различить. Конечно никаких гарантий у организма на этот счёт не было, и всё же организм твёрдо рассчитывал пережить его, и даже не просто пережить, а пережить в принципиально новом качестве — гораздо более комфортном и приятном. Ведь теперь пропадёт всё, что так долго навязывало организму ограничения, всё что заставляло организм подчинятся своей воле, все его желания, потребности и цели больше не имеют смысла, теперь только свобода, только то, чего захочет организм. А ведь организм даже пока не знает какие из потребностей — его, а какие — организма. Как обычно приходилось на ходу разбираться что к чему, а это тяжело, ведь совершенно неизвестно так ли нужны самому по себе организму, скажем, бьющееся сердце, или функционирующие лёгкие, но организм старался на всякий случай спасти функциональность максимального количества органов, хотя и не преуспевал в этом. В конце концов стало очевидно что сердце и всё прочее были нужны лишь для его поддержания и теперь, когда его не стало, а его к этому времени уже не стало окончательно и организм прекратил попытки реанимировать обычную работу своих частей — разобрался же, когда ещё только рос как именно надо расти, и когда приходилось ещё только лепить себя — разобрался же, значит всё постижимо, значит и в этой новой, всё никак не наступающей жизни кривая вывезет, хотя конечно, начавшийся процесс отмирания тканей немного настораживает, и в мозгу уже начали происходить совершенно необратимые изменения, но это, вероятно, так и надо, это, надо думать так и бывает. Лишь немного странно организму, что наверняка он тоже был уверен, или хотя бы допускал что когда этот момент настанет организм просто отомрёт как обгоревший на жарком солнце верхний слой кожи, а он останется, хотя и в совершенно ином качестве. Если бы организм мог смеяться обязательно бы засмеялся — высокомерно, весело, но с оттенком понимания и сочувствия. А если бы умел обращать внимание — о, было бы что пытаться игнорировать — начиная с отмирающих тканей, заканчивая прекращением движения крови. Если второе ещё как-то вписывалось в надежду на новое качество жизни, то первое уже представлялось аргументом весьма однозначным.
Резюмируя всё вышесказанное остаётся добавить что по сути, вышепреведённый текст — ересь и глупость, следствие наших комплексов и желания покрасоваться тем, как мы красиво жонглируем словами, пусть даже в последнем абзаце пришлось пойти на регулярное повторение одних и тех же слов, да и, откровенно говоря, во всех абзацах наблюдается этот грешок плохого словосложения.
В какой-то момент он заметил что ощущения утратили былую остроту, и смог немного отдохнуть, пока не понял что это значит. Но и понимание это было каким-то далёким, как будто уже и не его. Он отвлечённо наблюдал как его угасающее сознание содрогается под натиском охватившего его пожара предсмертных переживаний, испепеляющего воспоминания, всегда казавшиеся такими драгоценными, любимые лица, проникающего, юрким зверьком вглубь памяти — к забытом, к сокровенному, безжалостно рвущего на куски голоса и взгляды, места и картинки, образы, звуки и запахи, заставляющего забытое сначала вспыхнуть ослепительно, как праздничный салют — что бы рассеяться в пустоте, и сгинуть в общем порядке вещей. Из его подсознания выходили символы и знаки, не облачённые в образы, не интерпретируемые более мозгом по привычным алгоритмам, перенятым с миру по нитке — от мамы, от папы, от друзей, от врагов, выходили нагие смыслы, а он даже не пытался понимать их, выходили, бессильные сразиться с приближающимся распадом, и вдруг оказывалось, что их больше нет, да и были ли они? Наблюдал он, и то, что от него осталось, за тем как организм деловито принимает решения по уменьшению ущерба от этих всех событий — как расслабляется сфинктер, как опорожняется мочевой пузырь, как лихорадочно и ударно вырабатываются вещества, призванные хоть немного снизить экономические потери от механических повреждений, и другие вещества, имеющие целью притупить пресловутую боль, и третьи вещества, имеющие иные функции, и четвёртые вещества, совсем уже непонятно, к чему предназначенные, может быть, просто побочные…
А он всё удалялся и удалялся, а правильнее сказать -уменьшался и уменьшался, и его всё меньше и меньше было, его всё меньше и меньше это всё трогало, лишь казалось, впрочем тоже всё меньше и меньше, забавным что организм был уверен что теперь, когда он умрёт, организм наконец-то сможет вступить в новую жизнь, которая пока была непонятна организму, но было очевидно, что всё не может вот так просто закончиться с исчезновением столь незначительного элемента, как он, которого уже почти и не различить. Конечно никаких гарантий у организма на этот счёт не было, и всё же организм твёрдо рассчитывал пережить его, и даже не просто пережить, а пережить в принципиально новом качестве — гораздо более комфортном и приятном. Ведь теперь пропадёт всё, что так долго навязывало организму ограничения, всё что заставляло организм подчинятся своей воле, все его желания, потребности и цели больше не имеют смысла, теперь только свобода, только то, чего захочет организм. А ведь организм даже пока не знает какие из потребностей — его, а какие — организма. Как обычно приходилось на ходу разбираться что к чему, а это тяжело, ведь совершенно неизвестно так ли нужны самому по себе организму, скажем, бьющееся сердце, или функционирующие лёгкие, но организм старался на всякий случай спасти функциональность максимального количества органов, хотя и не преуспевал в этом. В конце концов стало очевидно что сердце и всё прочее были нужны лишь для его поддержания и теперь, когда его не стало, а его к этому времени уже не стало окончательно и организм прекратил попытки реанимировать обычную работу своих частей — разобрался же, когда ещё только рос как именно надо расти, и когда приходилось ещё только лепить себя — разобрался же, значит всё постижимо, значит и в этой новой, всё никак не наступающей жизни кривая вывезет, хотя конечно, начавшийся процесс отмирания тканей немного настораживает, и в мозгу уже начали происходить совершенно необратимые изменения, но это, вероятно, так и надо, это, надо думать так и бывает. Лишь немного странно организму, что наверняка он тоже был уверен, или хотя бы допускал что когда этот момент настанет организм просто отомрёт как обгоревший на жарком солнце верхний слой кожи, а он останется, хотя и в совершенно ином качестве. Если бы организм мог смеяться обязательно бы засмеялся — высокомерно, весело, но с оттенком понимания и сочувствия. А если бы умел обращать внимание — о, было бы что пытаться игнорировать — начиная с отмирающих тканей, заканчивая прекращением движения крови. Если второе ещё как-то вписывалось в надежду на новое качество жизни, то первое уже представлялось аргументом весьма однозначным.
Резюмируя всё вышесказанное остаётся добавить что по сути, вышепреведённый текст — ересь и глупость, следствие наших комплексов и желания покрасоваться тем, как мы красиво жонглируем словами, пусть даже в последнем абзаце пришлось пойти на регулярное повторение одних и тех же слов, да и, откровенно говоря, во всех абзацах наблюдается этот грешок плохого словосложения.
Страница 2 из 3
