Раскаты первой весенней грозы разносились над вечерней Таловкой с таким грохотом, словно сотни артиллерийских гаубиц беспрерывно выпускали залп за залпом в незримого врага. Несколько часов зигзаги молний пронзали нахмурившееся небо, затянутое темными, местами почти черными, бесконечными облаками, и лишь узкая полоска оранжево-красного заката на кромке горизонта освещала сумерки над деревней. Вскоре пелена тяжелых туч затопила и её, подавив последние мгновения уходящего дня. Вместе с наступившей темнотой, словно по сигналу, на Таловку обрушился обильный, плотный дождь, мигом разогнавший селян по домам. Местная молодежь спряталась в просторное здание бревенчатого деревенского клуба.
Добавить в моё избранное
41 мин, 55 сек 11811
Бородатый сторож клуба, Фёдор Никанорович, сидя на своем любимом зеленом стуле с газетой в руках, с неудовольствием уставился на два десятка ребят от двенадцати до двадцати лет, притащивших ошмётки грязи на обуви и наследивших от входа до лавок у стены. Неожиданные посетители оторвали старика от старательного строгания черенков для лопат и граблей, коих уже скопилось у его стула с добрый десяток.
— Понанесли мне тут грязищи. Ух, я вам! — с деланным грозным видом рыкнул он на молодежь. Его голос был гулким, басистым, да и сам сторож, несмотря на свой восьмой десяток лет, всё ещё оставался рослым и крепким мужчиной.
— Дед Федь, расскажи нам что-нибудь про войну с турками, — попросил сторожа высокий кучерявый парень, вожак деревенской ватаги. Остальные ребята, промокшие и продрогшие, молча жались друг к другу на лавках и тоже просительно смотрели на Фёдора Никаноровича. Истории старика-сторожа, который в свое время напутешествовался по свету, с удовольствием слушали не только дети, но и взрослые, до того складно Фёдор Никанорович их излагал. «Дворянская белая кость, язык подвешен как надо», — как-то сказал про него председатель колхоза. Председатель недолюбливал сторожа, как одного из «бывших», но вместе с тем и уважал за богатый жизненный опыт и давешнюю помощь в организации колхоза.
После окончательной победы революции, нескольких бесед с односельчанами хватило Фёдору Никаноровичу, чтобы убедить всех сомневающихся вступить в коллективное хозяйство. Нынче колхоз был одним из самых богатых в области, а Фёдор Никанорович, отработав восемь лет бухгалтером, ушел со службы, сославшись на плохое зрение. Старик устроился сторожем, а заодно и библиотекарем, как только в Таловке открылась библиотека, в которую свезли, как в передовое хозяйство, тысячи книг со всей области. Председатель, правда, подозревал, что Федор Никанорович, как большой любитель книг, хитрит, и со зрением у него все хорошо, но поделать ничего с его решением не мог. К тому же, бывший бухгалтер в библиотеке усердно обучал деревенских ребятишек чтению и пользовался большим уважением у таловцев. Так с тех пор и осталось.
— Про войну… — вслух задумался сторож, — Нет, лучше я расскажу вам другую историю. Только вопросы мне не задавайте, пока я рассказываю, и потом не задавайте. Не то больше от меня ничего не услышите. Договорились?
— Дааааа! — дружно, в один голос проревела ребятня, в ожидании увлекательного рассказа Фёдора Никаноровича. Надо сказать, что это ожидание их никогда не обманывало.
— Ладно, — хитро улыбнулся старик, удобнее устраиваясь на скрипящем стуле, отложив в сторону районную газету. Не вставая, он выдвинул ящик из крепкого дубового стола и с минуту шелестел там бумагами. Затем извлёк на ровный свет электрических лампочек кипу желтоватых бумажных листов, мелко исписанных с обеих сторон ровным, почти идеальным почерком, бегло посмотрел на них и положил себе на колени.
— Память уже не та, вот записываю, чтобы не соврать, — немного виновато, тихим голосом сказал библиотекарь, потирая седую бороду, и увидев, что к молодежи прибавилось трое взрослых мужчин, — Ну слушайте…
— В начале июля тысяча восемьсот семьдесят седьмого года, будучи военным корреспондентом газеты «Новое время», я прибыл в расположение русской Дунайской армии, воюющей с османами за свободу наших болгарских братьев. Вместе с моим другом Николаем Николаевичем Каразиным, талантливым художником и автором статей о жизни и быте русского солдата в военных походах, собирателем народных традиций, мы оказались в небольшом городке Шипке при штабе генерала от кавалерии, князя Святополка-Мирского. Каразин, давно заслуживший чин штабс-капитана, герой боя на Зебулакских высотах, среди офицеров пользовался большим уважением, хотя был не намного старше меня. Я несказанно радовался его компании. Суета в городе стояла страшная: повсюду сновали ординарцы с пакетами, маршировала пехота, носились кавалеристы, а на окраинах русские офицеры пытались в хоть какой-то порядок привести отважные, но совершенно неподготовленные к военной кампании отряды болгарских ополченцев.
Надо признаться, поначалу я растерялся. Делал хаотичные заметки, которые пока никак не вязались в ладный материал, достойный «Нового времени». Это была моя первая заграничная командировка от газеты, вся подготовка к которой свелась к полугодичному изучению болгарского языка, чтению политических изданий и нескольким занятиям по стрельбе из подаренного моим дядей револьвера «Смит-Вессон». Надо признаться, стрелок из меня был посредственный, но я и не сражаться прибыл на Балканы, а как можно лучше описать героизм и храбрость наших солдат и болгарских повстанцев, показать наше единство с братьями по вере. Впрочем, в те годы к вере я относился весьма прохладно, так как увлекался, как и многие молодые люди, жгущими идеями нигилизма. Мои товарищи по перу, в большинстве своем люди верующие, долгое время пытались меня «наставить на путь истинный», но безуспешно.
— Понанесли мне тут грязищи. Ух, я вам! — с деланным грозным видом рыкнул он на молодежь. Его голос был гулким, басистым, да и сам сторож, несмотря на свой восьмой десяток лет, всё ещё оставался рослым и крепким мужчиной.
— Дед Федь, расскажи нам что-нибудь про войну с турками, — попросил сторожа высокий кучерявый парень, вожак деревенской ватаги. Остальные ребята, промокшие и продрогшие, молча жались друг к другу на лавках и тоже просительно смотрели на Фёдора Никаноровича. Истории старика-сторожа, который в свое время напутешествовался по свету, с удовольствием слушали не только дети, но и взрослые, до того складно Фёдор Никанорович их излагал. «Дворянская белая кость, язык подвешен как надо», — как-то сказал про него председатель колхоза. Председатель недолюбливал сторожа, как одного из «бывших», но вместе с тем и уважал за богатый жизненный опыт и давешнюю помощь в организации колхоза.
После окончательной победы революции, нескольких бесед с односельчанами хватило Фёдору Никаноровичу, чтобы убедить всех сомневающихся вступить в коллективное хозяйство. Нынче колхоз был одним из самых богатых в области, а Фёдор Никанорович, отработав восемь лет бухгалтером, ушел со службы, сославшись на плохое зрение. Старик устроился сторожем, а заодно и библиотекарем, как только в Таловке открылась библиотека, в которую свезли, как в передовое хозяйство, тысячи книг со всей области. Председатель, правда, подозревал, что Федор Никанорович, как большой любитель книг, хитрит, и со зрением у него все хорошо, но поделать ничего с его решением не мог. К тому же, бывший бухгалтер в библиотеке усердно обучал деревенских ребятишек чтению и пользовался большим уважением у таловцев. Так с тех пор и осталось.
— Про войну… — вслух задумался сторож, — Нет, лучше я расскажу вам другую историю. Только вопросы мне не задавайте, пока я рассказываю, и потом не задавайте. Не то больше от меня ничего не услышите. Договорились?
— Дааааа! — дружно, в один голос проревела ребятня, в ожидании увлекательного рассказа Фёдора Никаноровича. Надо сказать, что это ожидание их никогда не обманывало.
— Ладно, — хитро улыбнулся старик, удобнее устраиваясь на скрипящем стуле, отложив в сторону районную газету. Не вставая, он выдвинул ящик из крепкого дубового стола и с минуту шелестел там бумагами. Затем извлёк на ровный свет электрических лампочек кипу желтоватых бумажных листов, мелко исписанных с обеих сторон ровным, почти идеальным почерком, бегло посмотрел на них и положил себе на колени.
— Память уже не та, вот записываю, чтобы не соврать, — немного виновато, тихим голосом сказал библиотекарь, потирая седую бороду, и увидев, что к молодежи прибавилось трое взрослых мужчин, — Ну слушайте…
— В начале июля тысяча восемьсот семьдесят седьмого года, будучи военным корреспондентом газеты «Новое время», я прибыл в расположение русской Дунайской армии, воюющей с османами за свободу наших болгарских братьев. Вместе с моим другом Николаем Николаевичем Каразиным, талантливым художником и автором статей о жизни и быте русского солдата в военных походах, собирателем народных традиций, мы оказались в небольшом городке Шипке при штабе генерала от кавалерии, князя Святополка-Мирского. Каразин, давно заслуживший чин штабс-капитана, герой боя на Зебулакских высотах, среди офицеров пользовался большим уважением, хотя был не намного старше меня. Я несказанно радовался его компании. Суета в городе стояла страшная: повсюду сновали ординарцы с пакетами, маршировала пехота, носились кавалеристы, а на окраинах русские офицеры пытались в хоть какой-то порядок привести отважные, но совершенно неподготовленные к военной кампании отряды болгарских ополченцев.
Надо признаться, поначалу я растерялся. Делал хаотичные заметки, которые пока никак не вязались в ладный материал, достойный «Нового времени». Это была моя первая заграничная командировка от газеты, вся подготовка к которой свелась к полугодичному изучению болгарского языка, чтению политических изданий и нескольким занятиям по стрельбе из подаренного моим дядей револьвера «Смит-Вессон». Надо признаться, стрелок из меня был посредственный, но я и не сражаться прибыл на Балканы, а как можно лучше описать героизм и храбрость наших солдат и болгарских повстанцев, показать наше единство с братьями по вере. Впрочем, в те годы к вере я относился весьма прохладно, так как увлекался, как и многие молодые люди, жгущими идеями нигилизма. Мои товарищи по перу, в большинстве своем люди верующие, долгое время пытались меня «наставить на путь истинный», но безуспешно.
Страница 1 из 12
