Я помню, как он вышел к нам со своим маленьким барабаном. Пионерский такой барабанчик, знаете, с красненькими боками, с лямочкой, перекинутой через плечо. На пластике было что-то написано, я не разглядел. А сам парнишка — рыжий, веснушчатый, голубоглазый. Смотрел по-особенному: строго, устало, словно надоели ему все.
Добавить в моё избранное
19 мин, 57 сек 4088
Помню, как «доброжелатели», в виде двух высоких, стройных пианистов (никогда не любил этих заносчивых шпал), подошли к нему и стали язвить:
— Ты там что, будешь играть на нём такое?
— А горн взял?
— Парт билет покажи!
А, потом, залились лошадиным гоготом. Парень ответил:
— Шутить — это хорошо. Шутить — здорово.
Его синие глаза поднялись, немного прищурились.
— Ваши гадкие клавиши сделаны из дерева. Хотя, знаете, мне больше нравится тот факт, что раньше клавиши облицовывали костью. Лучше, конечно, человеческие, тогда звук становится тоньше и интереснее. Вкусный такой. А дерево — оно звучит по-другому. Мёртво. Вот у меня, вместо пластика на барабане, кожа. Настоящая человеческая. Звук чудесный. Мелодия…
— Ты — придурок? Извращенец?
— Хотите проверить? — улыбнулся парнишка.
Пианисты фыркнули и отошли ждать своей очереди, а рыжий погладил пластик барабана, улыбнулся и потом поцеловал его. Жутковато смотрелось.
В тот день я провалился. Экзаменатор уничтожил меня первым же вопросом: «А сыграйте-ка нам Вивальди» Лето«!». Я поперхнулся собственной слюной, оттопырил пальцы, вспоминая первые аккорды, но так ничего и не смог. Посмотрев с грустью на старичка в костюмчике, я спокойно встал и вышел с диким желанием расколотить гитару об его лысую голову.
На пороге института я встретил всё того же парнишку. Он стоял, наблюдая за голыми деревьями, и курил. Я снова посмотрел на его барабан — пластик был немного темнее обычного, а рыжий не обращал на меня внимания, чему-то улыбался, смотрел в пустоту.
Заговорил неожиданно, тихо, я его услышал:
— C, D, E, F…
— А?
— Аккорды, Вивальди, Лето… Начинается, вроде так.
Он не смотрел на меня.
— Откуда знаете про Вивальди? Ясновидящий?
Парнишка горько усмехнулся.
— Подслушивал. Привычка такая — подслушивать. Ничего не могу с собою поделать!
— В холле стояли и слушали в замочную скважину?
— Ага, — кивнул он, — отучать уже поздно.
Мы помолчали.
— Послушайте, — подошёл он ко мне, копошась во внутреннем кармане своей куртки, — это, конечно, никому не интересно, да и Вам, скорее всего тоже, но отдать всё равно некому, а Вы — наверное, единственный, кто сегодня со мной говорит.
Парнишка достал маленькую, потрёпанную тетрадку и протянул её мне.
— Возьмите!
Я покосился.
— Что это?
— История.
— Мне? Зачем?
— Почитаете, — мотнул он головой, улыбаясь.
Я протянул руку и взял тетрадку, он развернулся и пошёл в холл, на ходу громко говоря в пустоту. Видимо, ему действительно было неважно, кто я и зачем тут.
— Моя очередь. Сегодня я, видимо, последний. А тетрадку почитайте. Занятно, думаю.
— Что за бред? — вырвалось у меня.
— Мы играем то, что хотим играть, мы любим тех, кого хотим любить. Удачи!
Он скрылся в дверях, а я стоял и глядел на тетрадку: белая, с грязными углами. Открыл первую страничку, там, размашистым, кривым почерком написано:
«Музыка — это эротика, помноженная на жестокость и боль, радость и счастье. Но, всё же, это эротика. Жёсткая, ужасная»….
Захотелось отдать тетрадку, кинуться за владельцем. Я вернулся в холл, но, кроме парочки начинающих музыкантов, мирно ожидающих своей очереди, там никого не было. Незнакомец зашёл в аудиторию, подумал я.
Потом, послышался шум, крики, звук, похожий на лопающиеся пузыри. В аудитории что-то произошло, подумал я, вспоминая последние слова юноши.
«Сегодня, я, видимо, последний».
Экзаменаторов и парнишку, нашли в аудитории с лопнувшими, будто воздушные шарики, головами. Полы и стены пестрели розовыми мозгами, а рядом с телами лежал маленький барабан, тоже покрытый остатками лопнувших голов. Такая вот музыка, мать её.
Через тридцать минут я был дома, кинул на стол тетрадку, плюхнулся на кровать и смотрел в потолок, долго и упорно, словно там что-то должно было вырасти. По телу гуляла какая-то дрожь, волнительное ожидание чего-то. Я посмотрел на тетрадку, а перед глазами сразу предстало тело без головы, с перекинутым через плечо барабаном. Поёжился. Перевернулся, попытался уснуть.
Солнце только заходило за горизонт, а я привык засыпать в часиков так двенадцать, поэтому, встав с жёсткой кровати, я подошёл к столу и посмотрел на тетрадку. Взял. Открыл и перевернул первую страничку, на которой было написано про эротику. Почерк поменьше, не такой размашистый:
«Искать любовь — это извращение. Только конченые наркоманы втыкают иглу в вену, чтобы постигнуть счастье. А счастье, как и всё на свете связанное с чувствами, приходит само. Приплывает вместе с течением…»
17 ноября.
Она пришла сама.
Тук-тук-тук…
— Кто там?
— Откройте, врач…
— Ты там что, будешь играть на нём такое?
— А горн взял?
— Парт билет покажи!
А, потом, залились лошадиным гоготом. Парень ответил:
— Шутить — это хорошо. Шутить — здорово.
Его синие глаза поднялись, немного прищурились.
— Ваши гадкие клавиши сделаны из дерева. Хотя, знаете, мне больше нравится тот факт, что раньше клавиши облицовывали костью. Лучше, конечно, человеческие, тогда звук становится тоньше и интереснее. Вкусный такой. А дерево — оно звучит по-другому. Мёртво. Вот у меня, вместо пластика на барабане, кожа. Настоящая человеческая. Звук чудесный. Мелодия…
— Ты — придурок? Извращенец?
— Хотите проверить? — улыбнулся парнишка.
Пианисты фыркнули и отошли ждать своей очереди, а рыжий погладил пластик барабана, улыбнулся и потом поцеловал его. Жутковато смотрелось.
В тот день я провалился. Экзаменатор уничтожил меня первым же вопросом: «А сыграйте-ка нам Вивальди» Лето«!». Я поперхнулся собственной слюной, оттопырил пальцы, вспоминая первые аккорды, но так ничего и не смог. Посмотрев с грустью на старичка в костюмчике, я спокойно встал и вышел с диким желанием расколотить гитару об его лысую голову.
На пороге института я встретил всё того же парнишку. Он стоял, наблюдая за голыми деревьями, и курил. Я снова посмотрел на его барабан — пластик был немного темнее обычного, а рыжий не обращал на меня внимания, чему-то улыбался, смотрел в пустоту.
Заговорил неожиданно, тихо, я его услышал:
— C, D, E, F…
— А?
— Аккорды, Вивальди, Лето… Начинается, вроде так.
Он не смотрел на меня.
— Откуда знаете про Вивальди? Ясновидящий?
Парнишка горько усмехнулся.
— Подслушивал. Привычка такая — подслушивать. Ничего не могу с собою поделать!
— В холле стояли и слушали в замочную скважину?
— Ага, — кивнул он, — отучать уже поздно.
Мы помолчали.
— Послушайте, — подошёл он ко мне, копошась во внутреннем кармане своей куртки, — это, конечно, никому не интересно, да и Вам, скорее всего тоже, но отдать всё равно некому, а Вы — наверное, единственный, кто сегодня со мной говорит.
Парнишка достал маленькую, потрёпанную тетрадку и протянул её мне.
— Возьмите!
Я покосился.
— Что это?
— История.
— Мне? Зачем?
— Почитаете, — мотнул он головой, улыбаясь.
Я протянул руку и взял тетрадку, он развернулся и пошёл в холл, на ходу громко говоря в пустоту. Видимо, ему действительно было неважно, кто я и зачем тут.
— Моя очередь. Сегодня я, видимо, последний. А тетрадку почитайте. Занятно, думаю.
— Что за бред? — вырвалось у меня.
— Мы играем то, что хотим играть, мы любим тех, кого хотим любить. Удачи!
Он скрылся в дверях, а я стоял и глядел на тетрадку: белая, с грязными углами. Открыл первую страничку, там, размашистым, кривым почерком написано:
«Музыка — это эротика, помноженная на жестокость и боль, радость и счастье. Но, всё же, это эротика. Жёсткая, ужасная»….
Захотелось отдать тетрадку, кинуться за владельцем. Я вернулся в холл, но, кроме парочки начинающих музыкантов, мирно ожидающих своей очереди, там никого не было. Незнакомец зашёл в аудиторию, подумал я.
Потом, послышался шум, крики, звук, похожий на лопающиеся пузыри. В аудитории что-то произошло, подумал я, вспоминая последние слова юноши.
«Сегодня, я, видимо, последний».
Экзаменаторов и парнишку, нашли в аудитории с лопнувшими, будто воздушные шарики, головами. Полы и стены пестрели розовыми мозгами, а рядом с телами лежал маленький барабан, тоже покрытый остатками лопнувших голов. Такая вот музыка, мать её.
Через тридцать минут я был дома, кинул на стол тетрадку, плюхнулся на кровать и смотрел в потолок, долго и упорно, словно там что-то должно было вырасти. По телу гуляла какая-то дрожь, волнительное ожидание чего-то. Я посмотрел на тетрадку, а перед глазами сразу предстало тело без головы, с перекинутым через плечо барабаном. Поёжился. Перевернулся, попытался уснуть.
Солнце только заходило за горизонт, а я привык засыпать в часиков так двенадцать, поэтому, встав с жёсткой кровати, я подошёл к столу и посмотрел на тетрадку. Взял. Открыл и перевернул первую страничку, на которой было написано про эротику. Почерк поменьше, не такой размашистый:
«Искать любовь — это извращение. Только конченые наркоманы втыкают иглу в вену, чтобы постигнуть счастье. А счастье, как и всё на свете связанное с чувствами, приходит само. Приплывает вместе с течением…»
17 ноября.
Она пришла сама.
Тук-тук-тук…
— Кто там?
— Откройте, врач…
Страница 1 из 6
