Семён отправился в заводское общежитие, где был прописан и жил с незапамятных времён в одной комнате с женщиной, которую звали Ирмой. Высокая, полная, светловолосая, без особых примет: глаза светлые с голуба, в основном молчаливая. Из-за имени её считали то ли эстонкой то ли латышкой.
Добавить в моё избранное
10 мин, 11 сек 14739
Когда спрашивали: эстонка? — она подтверждала кивком, спрашивали: латышка? — тоже кивнёт, и всё, об остальном — молчок. «Твоя Ирма — как спящая царевна», — сказала мать как-то Семе. Ну спящая, так спящая, чего теперь?
Одно время они с Сёмой работали в транспортном цехе обмотчиками, и по некому душевному молчаливому родству незаметно для себя самих перешли на «ты», а после сошлись по случаю какого-то праздника, впоследствии официально зарегистрировались, получили на молодую семью комнату в общежития, где и стали жить-поживать добра наживать.
Когда Сёма окончательно потерял работу по специальности из-за развала социалистического производства и начал зачем-то крепко пить, отношения с женой совсем заморозились. Ирме его питьё не нравилось, сама она капли в рот не брала никогда, вследствие чего частенько уходила от него к сестре, то на неделю, бывало, а то и на две исчезнет. Адреса сестры Семён не знал, телефона тоже. Не видел ни разу той Надежды, не соизволили представить в приличный дом. И так привыкла уходить, что даже теперь, когда Сёма почти не пьёт, а лишь слегка закладывает за воротник, всё равно исчезает часто и надолго, вроде как по привычке.
Нынче Ирма отсутствовала больше месяца. Когда он вставил ключ в замочную скважину, с облегчением понял — дверь открыта, значит Ирма вернулась.
И точно, стоит возле стола, достает вещи из сумок, что притащила обратно, подглаживает платья, вешает одно за другим в шкаф. Долгонько гостила, почти все шмутки перетаскала к сестре, много гладить придётся. С другой стороны стола возле окна восседал с подчёркнуто официозным видом и неуверенными глазками покойный терапевт Клементовский, явно опасавшийся, что застав его наедине с Ирмой, Сёма кинется выяснять отношения.
— Здравствуйте, — сказал Егоров, хмурясь от боли в глазах и висках, возникающей всякий раз при явлении миража.
Ирма решила, что супруг в её адрес раздражён, поэтому, не отрываясь от утюга, тоже весьма прохладно, без выражения мало-мальского благоволения отвечала в ироническом тоне:
— Здравствуйте вам.
Разувшись у порога, Сёма достал пакет с курицей, открыл холодильник закинул его в морозилку.
Ирма сопроводила действия задумчивым взглядом.
— Я картошки привезла три килограмма. Давай потушу курицу с картошкой?
Это было предложение о воссоединении хозяйственно-семейных отношений в зарегистрированных рамках. Отношения то исчезали, то возникали вновь самым непредсказуемым образом, согласно желанию Ирмы. Сегодня они снова возымеют действие, скорее всего, благодаря половинке курицы, которую мать Сёмы предусмотрительно ему навязала, определив роль добытчика и кормильца. По причине развала завода, Ирма давно без работы сидит, перебиваясь портняжьим ремеслом, кроя юбки с женскими халатами для базарной продажи… Сперва совместный добрый ужин, затем совместная постель.
Когда супруга начнёт резать курицу на аккуратные кусочки, или чистить картошку, стоя у стола, он подойдёт сзади, обнимет полноватую талию, осторожно ткнётся губами в шею, медленно приближая ладони к большой стойкой груди, а она будет ёжиться, чувственно изгибаться и поводить ножом, который не выпустит из рук. С этого начнётся воссоединение. Ладно, тогда сегодня можно не ходить в бюро трудоустройства, лучше завтра с утра. Утро вечера мудренее. Сёма открыл рот, чтобы ответить: ну, давай!
Тут, ни с того ни с сего, Клементовский приложил палец к губам. Вскочил, быстренько обежал столешницу, принялся разглядывать затылок Ирмы, то снимая пенсне, то напяливая обратно на гоголевский нос. Стул занял Егоров. Заложил ногу на ногу.
— У тебя какая неделя беременности нынче идёт?
Ирма вздрогнула от неожиданности.
— Можешь не отвечать, знаю, четвёртая. Всё это время жила ты с Маком на даче, которую он нанялся охранять вблизи Ширинкиного озера. Хозяева вернулись, пришлось второпях спасаться бегством, Макуша обратно к жене потёк, ты сюда. Завтра делать аборт собралась, как и в прочие разы, когда сходилась с ним же по любви, а возвращалась злая, как чёрт, после чистки. Ирма хотела ответить, открыла рот, но передумав, закрыла, перестала гладить, опустилась на стул, начала было плакать, потом вытерла слёзы, задумалась, будто припоминает что, но безрезультатно, аж морщинки посетили пухлый лоб.
— Нет, неправда, — сказала после минутного молчания, — на этот раз надо родить. Скоро тридцать стукнет, куда дальше откладывать?
Глаза у Ирмы чистые, правдивые, совсем не испуганные, говорит, что думает и не стесняется.
— Вот бабское отродье! — вскинул седенькие бровки Клементовский, одновременно печалясь нижней половиной лица, включавшее полотнище тонкого, просвечивающего на солнце паруса-носа, павшего ниже некуда из-за полного штиля. — Эх, люди, люди, ни стыда у вас нет, ни совести.
Одно время они с Сёмой работали в транспортном цехе обмотчиками, и по некому душевному молчаливому родству незаметно для себя самих перешли на «ты», а после сошлись по случаю какого-то праздника, впоследствии официально зарегистрировались, получили на молодую семью комнату в общежития, где и стали жить-поживать добра наживать.
Когда Сёма окончательно потерял работу по специальности из-за развала социалистического производства и начал зачем-то крепко пить, отношения с женой совсем заморозились. Ирме его питьё не нравилось, сама она капли в рот не брала никогда, вследствие чего частенько уходила от него к сестре, то на неделю, бывало, а то и на две исчезнет. Адреса сестры Семён не знал, телефона тоже. Не видел ни разу той Надежды, не соизволили представить в приличный дом. И так привыкла уходить, что даже теперь, когда Сёма почти не пьёт, а лишь слегка закладывает за воротник, всё равно исчезает часто и надолго, вроде как по привычке.
Нынче Ирма отсутствовала больше месяца. Когда он вставил ключ в замочную скважину, с облегчением понял — дверь открыта, значит Ирма вернулась.
И точно, стоит возле стола, достает вещи из сумок, что притащила обратно, подглаживает платья, вешает одно за другим в шкаф. Долгонько гостила, почти все шмутки перетаскала к сестре, много гладить придётся. С другой стороны стола возле окна восседал с подчёркнуто официозным видом и неуверенными глазками покойный терапевт Клементовский, явно опасавшийся, что застав его наедине с Ирмой, Сёма кинется выяснять отношения.
— Здравствуйте, — сказал Егоров, хмурясь от боли в глазах и висках, возникающей всякий раз при явлении миража.
Ирма решила, что супруг в её адрес раздражён, поэтому, не отрываясь от утюга, тоже весьма прохладно, без выражения мало-мальского благоволения отвечала в ироническом тоне:
— Здравствуйте вам.
Разувшись у порога, Сёма достал пакет с курицей, открыл холодильник закинул его в морозилку.
Ирма сопроводила действия задумчивым взглядом.
— Я картошки привезла три килограмма. Давай потушу курицу с картошкой?
Это было предложение о воссоединении хозяйственно-семейных отношений в зарегистрированных рамках. Отношения то исчезали, то возникали вновь самым непредсказуемым образом, согласно желанию Ирмы. Сегодня они снова возымеют действие, скорее всего, благодаря половинке курицы, которую мать Сёмы предусмотрительно ему навязала, определив роль добытчика и кормильца. По причине развала завода, Ирма давно без работы сидит, перебиваясь портняжьим ремеслом, кроя юбки с женскими халатами для базарной продажи… Сперва совместный добрый ужин, затем совместная постель.
Когда супруга начнёт резать курицу на аккуратные кусочки, или чистить картошку, стоя у стола, он подойдёт сзади, обнимет полноватую талию, осторожно ткнётся губами в шею, медленно приближая ладони к большой стойкой груди, а она будет ёжиться, чувственно изгибаться и поводить ножом, который не выпустит из рук. С этого начнётся воссоединение. Ладно, тогда сегодня можно не ходить в бюро трудоустройства, лучше завтра с утра. Утро вечера мудренее. Сёма открыл рот, чтобы ответить: ну, давай!
Тут, ни с того ни с сего, Клементовский приложил палец к губам. Вскочил, быстренько обежал столешницу, принялся разглядывать затылок Ирмы, то снимая пенсне, то напяливая обратно на гоголевский нос. Стул занял Егоров. Заложил ногу на ногу.
— У тебя какая неделя беременности нынче идёт?
Ирма вздрогнула от неожиданности.
— Можешь не отвечать, знаю, четвёртая. Всё это время жила ты с Маком на даче, которую он нанялся охранять вблизи Ширинкиного озера. Хозяева вернулись, пришлось второпях спасаться бегством, Макуша обратно к жене потёк, ты сюда. Завтра делать аборт собралась, как и в прочие разы, когда сходилась с ним же по любви, а возвращалась злая, как чёрт, после чистки. Ирма хотела ответить, открыла рот, но передумав, закрыла, перестала гладить, опустилась на стул, начала было плакать, потом вытерла слёзы, задумалась, будто припоминает что, но безрезультатно, аж морщинки посетили пухлый лоб.
— Нет, неправда, — сказала после минутного молчания, — на этот раз надо родить. Скоро тридцать стукнет, куда дальше откладывать?
Глаза у Ирмы чистые, правдивые, совсем не испуганные, говорит, что думает и не стесняется.
— Вот бабское отродье! — вскинул седенькие бровки Клементовский, одновременно печалясь нижней половиной лица, включавшее полотнище тонкого, просвечивающего на солнце паруса-носа, павшего ниже некуда из-за полного штиля. — Эх, люди, люди, ни стыда у вас нет, ни совести.
Страница 1 из 3
