Семён отправился в заводское общежитие, где был прописан и жил с незапамятных времён в одной комнате с женщиной, которую звали Ирмой. Высокая, полная, светловолосая, без особых примет: глаза светлые с голуба, в основном молчаливая. Из-за имени её считали то ли эстонкой то ли латышкой.
Добавить в моё избранное
10 мин, 11 сек 14740
Другая бы какая гражданочка, мужем застигнутая на посторонней связи, хоть слегка устыдилась, хоть немножечко, хоть чуть-чуть да по христиански взяла и ушла куда глаза глядят, освободила старичку болезному кровать и пару квадратных метров для проживания. Старичок бы, глядишь, салфет вашей милости объявил в благодарность.
— Никуда отсюда не уйду, — воспротивилась Ирма. — С места не сдвинусь даже. Ишь, чего захотел! Я здесь прописанная! И ребёнок мой здесь жить станет.
— А кто такой Макуша? Ни разу прежде не упоминался?
— Тебе теперь какое дело? — Ирма хмурилась вспоминая, встречалось ли прежде имя Мака в их семейных беседах, или ускользнуло.
И видно было, что вспомнить толком не может, очень дивясь данному обстоятельству, и вообще всему нынешнему случаю, так как памятью всегда обладала отменной, дай бог каждому такую память, как у Ирмы. В краткий миг раздробился Клементовский на кучу первородных космических осколков, которые тут же помчались вокруг головы женщины, будто планеты Сатурн, на глазах превращаясь в плотный диск и закрывая лицо неверной жены от насупившегося Сёмы.
«Муж парикмахерши, известное дело! Издевается, дрянь такая! Столько лет низалась с любовником, чего только с ним и где и главное в каком положении не вытворяла, чего только про тебя меж собой они при том не говорили. Как не обзывали Сёму, считая конченым идиотом. Какой мужик будет годами сносить этакое поругание? Нельзя подобное терпеть! Это ведь не раз и не два! У неё вся жизнь на измене выстроена от начала до конца. Она уже сама себе не рада, когда приходится возвращаться на прежнее место жительства и врать, врать, врать. Думает:» Лучше бы мне умереть. Лучше бы убил он меня, что ли, чем такое вечное-бесконечное«. А ты возьми и убей, дай душеньке её облегчение, она уже вся измучилась, душенька-то в грехах утонув по ноздри, столько дряни нахлебавшись!»
Принеси освобождение, сбрось с балкона! Сейчас подойди, на ручки схвати, закрути на месте, а как она вся телом разнежится довольная, расслабится, разулыбается тебе, змеюка подколодная на груди согретая, а ты её тогда поцелуешь в щечку да нежно этак с балкона вниз и уронишь. Сразу хорошо всем станет. Макуша от неё сбежал, ребёнок этот ему сто лет не нужен, она про то прекрасно осведомлена, тебе хотела подкинуть водиться. Скажешь потом в милиции — де сама бросилась от любви несчастной к Макуше, не выдержала, бедняжечка, грусти-горечи расставания навсегда, свалишь на него и все дела«.»
«Постой, постой, какая парикмахерша? Какой муж парикмахерши? Не знаю никакой парикмахерши!» «Да потому и не знаешь, что скрытная бабёнка жёнушка твоя. А ты спроси у неё, есть муж у парикмахерши или нет, будет тоже уверять, что не знает никакой парикмахерши и век не стриглась. Дурачина ты Сёма и простофиля, хотя и Бог наш бывший по совместительству».
И тут произошло событие, коего никто в комнате не ожидал: Сёма мысленно сгрёб почтенный призрак за шиворот и выкинул в форточку.
— Убьюся же! — завопил Клементовский, рушась отвесно вниз большой грязной сосулькой, что оторвалась с крыши и с уханьем пролетает мимо окна.
Прочие жители комнаты этого ужаса словно не заметили да и откуда летом сосулькам взяться? Подобного происшествия весной следует остерегаться, не ранее начала марта, когда тротуарами сугробными прохожий опасливо пробирается возле домов с табличками: «Осторожно! Возможен сход снега!», вверх трепеща поглядывает: успеет проскочить али нет? И голову при этом в воротник втягивает совершенно, впрочем, напрасно, и то, какая воротник защита против тонны обледеневшего снега, который вот-вот айсбергом ринется вниз, или даже простой стокилограммовой сосульки острой как пика, легко пробивающей и тот воротник и черепную коробушку. Да чего думать-то? Прыгай зайцем, авось проскочишь!
Главное, по дороге опасный тротуар обходить не вздумай, не след простому смертному на чистое шоссе соваться, там уж точно каюк быстроходный поджидает в виде мерседеса банкирского али бэ-эм-вэ чиновничьего. Такие страсти исключительно с марта по апрель в городе творятся. Нынче же, по летнему благодатному сезону, несмотря на то, что волшебные предупреждающие таблички про сход снега продолжают висеть на своих местах в ожидании следующего сезона, освобождая домовладельцев от юридической ответственности за нечищеные крыши в результате которых бывают проломлены головы и сломаны шеи пешеходов (сказано же: Осторожно! Зачем шлялся? Просили тебя? Нет, предупреждали!), граждане картошку с курицей потушили совместно в траурном молчании, но спать легли врозь.
Прежде, чем уйти на боковую, Семён не поленился кусочком ирминого портновского мела, которым она кроила халаты, прочертить на полу от двери линию, разделившую комнату ровно пополам. И стол расчертил и подоконник, даже телефон на подоконнике, отведённый от соседнего дома. Умная Ирма не стала выспрашивать, что бы это всё могло означать: ходила только по своей половине, хотя и неудобно местами полновесным телом изгибаться, а Егоров по своей.
— Никуда отсюда не уйду, — воспротивилась Ирма. — С места не сдвинусь даже. Ишь, чего захотел! Я здесь прописанная! И ребёнок мой здесь жить станет.
— А кто такой Макуша? Ни разу прежде не упоминался?
— Тебе теперь какое дело? — Ирма хмурилась вспоминая, встречалось ли прежде имя Мака в их семейных беседах, или ускользнуло.
И видно было, что вспомнить толком не может, очень дивясь данному обстоятельству, и вообще всему нынешнему случаю, так как памятью всегда обладала отменной, дай бог каждому такую память, как у Ирмы. В краткий миг раздробился Клементовский на кучу первородных космических осколков, которые тут же помчались вокруг головы женщины, будто планеты Сатурн, на глазах превращаясь в плотный диск и закрывая лицо неверной жены от насупившегося Сёмы.
«Муж парикмахерши, известное дело! Издевается, дрянь такая! Столько лет низалась с любовником, чего только с ним и где и главное в каком положении не вытворяла, чего только про тебя меж собой они при том не говорили. Как не обзывали Сёму, считая конченым идиотом. Какой мужик будет годами сносить этакое поругание? Нельзя подобное терпеть! Это ведь не раз и не два! У неё вся жизнь на измене выстроена от начала до конца. Она уже сама себе не рада, когда приходится возвращаться на прежнее место жительства и врать, врать, врать. Думает:» Лучше бы мне умереть. Лучше бы убил он меня, что ли, чем такое вечное-бесконечное«. А ты возьми и убей, дай душеньке её облегчение, она уже вся измучилась, душенька-то в грехах утонув по ноздри, столько дряни нахлебавшись!»
Принеси освобождение, сбрось с балкона! Сейчас подойди, на ручки схвати, закрути на месте, а как она вся телом разнежится довольная, расслабится, разулыбается тебе, змеюка подколодная на груди согретая, а ты её тогда поцелуешь в щечку да нежно этак с балкона вниз и уронишь. Сразу хорошо всем станет. Макуша от неё сбежал, ребёнок этот ему сто лет не нужен, она про то прекрасно осведомлена, тебе хотела подкинуть водиться. Скажешь потом в милиции — де сама бросилась от любви несчастной к Макуше, не выдержала, бедняжечка, грусти-горечи расставания навсегда, свалишь на него и все дела«.»
«Постой, постой, какая парикмахерша? Какой муж парикмахерши? Не знаю никакой парикмахерши!» «Да потому и не знаешь, что скрытная бабёнка жёнушка твоя. А ты спроси у неё, есть муж у парикмахерши или нет, будет тоже уверять, что не знает никакой парикмахерши и век не стриглась. Дурачина ты Сёма и простофиля, хотя и Бог наш бывший по совместительству».
И тут произошло событие, коего никто в комнате не ожидал: Сёма мысленно сгрёб почтенный призрак за шиворот и выкинул в форточку.
— Убьюся же! — завопил Клементовский, рушась отвесно вниз большой грязной сосулькой, что оторвалась с крыши и с уханьем пролетает мимо окна.
Прочие жители комнаты этого ужаса словно не заметили да и откуда летом сосулькам взяться? Подобного происшествия весной следует остерегаться, не ранее начала марта, когда тротуарами сугробными прохожий опасливо пробирается возле домов с табличками: «Осторожно! Возможен сход снега!», вверх трепеща поглядывает: успеет проскочить али нет? И голову при этом в воротник втягивает совершенно, впрочем, напрасно, и то, какая воротник защита против тонны обледеневшего снега, который вот-вот айсбергом ринется вниз, или даже простой стокилограммовой сосульки острой как пика, легко пробивающей и тот воротник и черепную коробушку. Да чего думать-то? Прыгай зайцем, авось проскочишь!
Главное, по дороге опасный тротуар обходить не вздумай, не след простому смертному на чистое шоссе соваться, там уж точно каюк быстроходный поджидает в виде мерседеса банкирского али бэ-эм-вэ чиновничьего. Такие страсти исключительно с марта по апрель в городе творятся. Нынче же, по летнему благодатному сезону, несмотря на то, что волшебные предупреждающие таблички про сход снега продолжают висеть на своих местах в ожидании следующего сезона, освобождая домовладельцев от юридической ответственности за нечищеные крыши в результате которых бывают проломлены головы и сломаны шеи пешеходов (сказано же: Осторожно! Зачем шлялся? Просили тебя? Нет, предупреждали!), граждане картошку с курицей потушили совместно в траурном молчании, но спать легли врозь.
Прежде, чем уйти на боковую, Семён не поленился кусочком ирминого портновского мела, которым она кроила халаты, прочертить на полу от двери линию, разделившую комнату ровно пополам. И стол расчертил и подоконник, даже телефон на подоконнике, отведённый от соседнего дома. Умная Ирма не стала выспрашивать, что бы это всё могло означать: ходила только по своей половине, хотя и неудобно местами полновесным телом изгибаться, а Егоров по своей.
Страница 2 из 3
