Семён отправился в заводское общежитие, где был прописан и жил с незапамятных времён в одной комнате с женщиной, которую звали Ирмой. Высокая, полная, светловолосая, без особых примет: глаза светлые с голуба, в основном молчаливая. Из-за имени её считали то ли эстонкой то ли латышкой.
Добавить в моё избранное
10 мин, 11 сек 14741
Чего спрашивать? Неужели не ясно?
В первом часу ночи неверная супруга, ни с того ни с сего завизжав дурным голосом бросилась на Сёму, с размаху врезав коленом в бок настолько сильно, что он решил, что намеревается убить его во сне жёнушка да скинуть с балкона, чтобы по совету того же Клементовского, сказать впоследствии расследующим дело органам, что, дескать, сошёл Сёма с ума и упал вниз по пьяному делу самопроизвольно. Не бывает разве подобных случаев? Да сколько угодно, то в газете напишут, что пьяный мужик свалился с балкона вдребезги, то по телевизору тело покажут вездесущие телерепортёры: видите ноги из сугроба торчат? Он! На жену никакого подозрения не падает, естественно, разве может слабый пол с пьяным мужиком справится? Да запросто, коленка-то здоровая как молот.
А после чего многие лета жить-поживать отдельно, приглашая на выходные некого неизвестного Макушу. Однако и здесь столь долгожданного для Клементовского убийства не случилось. Ворвалась неверная под одеяло к мужу вся холодная, сотрясаясь от страха, притиснулась и громко выла, что приснился ей самый ужасный сон в её жизни, теперь она ни за что на свете не будет спать на своей кровати, а только рядом с Семёном, лучше в обнимку, даже если он её сейчас убьёт, пусть убивает здесь, рядышком, здесь не так страшно. На свою койку больше ни ногой. Ни за что на свете, никогда, и ни за какие пряники.
Сёма обеспокоенно глянул на ирмину кровать, где в темноте явственно благоденствовал призрак покойного Клементовского, мерцая из-за угла подушки золочёным пенсне. Вроде даже подмигнул: знай де нашу булыгинскую шпану!
— С утра завтра первым делом в церковь отправлюсь, привяжу тебя над свечами на дыбе и на святом огне поджарю, дьявольское ты отродье, — пообещал привидению, — хватит мне с тобой цацкаться.
— За что, шеф? Ну, пужнул человечицу для острастки, о, подумаешь, делов-то! Ладно, ладно, переселюсь под кровать, раз такое дело серьёзное и гробушника навеки лишён. Да не впервой, поди: меня Тайва сколько раз, бывало, туда загоняла! А женихи ейные, собаки паршивые, кидались чем ни попадя, чёртовы дети, но ничего, все, слава богу, попридохли, я один жив-здоров и снова как-нибудь перебьюсь помаленьку.
Эх, Сёма, Сёма! Не понимаешь своей выгоды ни на грош! Вот убил бы дуру неумышленно, как я тот раз советовал, в сей момент оставил бы тебя в покое навсегда, отлетев вместе с душой новопреставленной за компанию. Крест кладу, глянь! А так придётся нам блукать рядышком, ты уж извини барабашку невезучую, негде ей приткнуться, дороги не знает ни в рай ни в ад. Единственный ты мой спаситель, Сёма, Бог Живой, значит судьба моя при тебе оставаться на веки вечные, ещё и на могилке твоей, небось, навоюсь когда-нибудь с ветрищем осенним на пару: ууу-ууу!
Будет случай и там сгожусь на что: бомжей когда распугаю, если табличку из нержавейки начнут с памятника отрывать через неделю после похорон для пункта приёма цветмета. Ужо я им изображу шоу! Узрят кукарачу собственными зенками. Надолго дорогу на кладбище забудут, ядри их в качель, если, конечно, сразу не окочурятся рядом с нашенской невзрачной могилкой. А впрочем, какая там нержавейка? Могилка-то у тебя Сема завалящая будет, затопчут её в конце концов, дорожку поперёк проложив, а памятник — деревянная пирамидка. Не покрасят ни разу, не прополют. Низ отгниёт, он весь и завалится в бурьян лежать, зарастёт травой забвения. Некому за могилкой ходить будет, ох, некому! Если змеюка подколодная Ирма притащится когда на родительский день с дочкой от Макушки, но будто бы твоей родной сироткой, изображая вдовушку печальную, так им прямо в ухо-то как гаркну: «Пшли вон отсель, не вашенский я родитель!».
— Молчи, зараза!
Ирма перестала всхлипывать, а Клементовский напротив тоненько завизжал, изображая побитую в кровь собачонку, и подволакивая заднюю, будто парализованную ножонку, страстно от души проклиная род людской на все колена вперёд вплоть до конца света включительно, забился в адски чёрную подкроватную мглу. В итоге Сёме пришлось идти спать на ирмину койку, куда она возвращаться отказывалась самым решительным образом, тем самым обменявшись с ней и половинками комнаты.
В первом часу ночи неверная супруга, ни с того ни с сего завизжав дурным голосом бросилась на Сёму, с размаху врезав коленом в бок настолько сильно, что он решил, что намеревается убить его во сне жёнушка да скинуть с балкона, чтобы по совету того же Клементовского, сказать впоследствии расследующим дело органам, что, дескать, сошёл Сёма с ума и упал вниз по пьяному делу самопроизвольно. Не бывает разве подобных случаев? Да сколько угодно, то в газете напишут, что пьяный мужик свалился с балкона вдребезги, то по телевизору тело покажут вездесущие телерепортёры: видите ноги из сугроба торчат? Он! На жену никакого подозрения не падает, естественно, разве может слабый пол с пьяным мужиком справится? Да запросто, коленка-то здоровая как молот.
А после чего многие лета жить-поживать отдельно, приглашая на выходные некого неизвестного Макушу. Однако и здесь столь долгожданного для Клементовского убийства не случилось. Ворвалась неверная под одеяло к мужу вся холодная, сотрясаясь от страха, притиснулась и громко выла, что приснился ей самый ужасный сон в её жизни, теперь она ни за что на свете не будет спать на своей кровати, а только рядом с Семёном, лучше в обнимку, даже если он её сейчас убьёт, пусть убивает здесь, рядышком, здесь не так страшно. На свою койку больше ни ногой. Ни за что на свете, никогда, и ни за какие пряники.
Сёма обеспокоенно глянул на ирмину кровать, где в темноте явственно благоденствовал призрак покойного Клементовского, мерцая из-за угла подушки золочёным пенсне. Вроде даже подмигнул: знай де нашу булыгинскую шпану!
— С утра завтра первым делом в церковь отправлюсь, привяжу тебя над свечами на дыбе и на святом огне поджарю, дьявольское ты отродье, — пообещал привидению, — хватит мне с тобой цацкаться.
— За что, шеф? Ну, пужнул человечицу для острастки, о, подумаешь, делов-то! Ладно, ладно, переселюсь под кровать, раз такое дело серьёзное и гробушника навеки лишён. Да не впервой, поди: меня Тайва сколько раз, бывало, туда загоняла! А женихи ейные, собаки паршивые, кидались чем ни попадя, чёртовы дети, но ничего, все, слава богу, попридохли, я один жив-здоров и снова как-нибудь перебьюсь помаленьку.
Эх, Сёма, Сёма! Не понимаешь своей выгоды ни на грош! Вот убил бы дуру неумышленно, как я тот раз советовал, в сей момент оставил бы тебя в покое навсегда, отлетев вместе с душой новопреставленной за компанию. Крест кладу, глянь! А так придётся нам блукать рядышком, ты уж извини барабашку невезучую, негде ей приткнуться, дороги не знает ни в рай ни в ад. Единственный ты мой спаситель, Сёма, Бог Живой, значит судьба моя при тебе оставаться на веки вечные, ещё и на могилке твоей, небось, навоюсь когда-нибудь с ветрищем осенним на пару: ууу-ууу!
Будет случай и там сгожусь на что: бомжей когда распугаю, если табличку из нержавейки начнут с памятника отрывать через неделю после похорон для пункта приёма цветмета. Ужо я им изображу шоу! Узрят кукарачу собственными зенками. Надолго дорогу на кладбище забудут, ядри их в качель, если, конечно, сразу не окочурятся рядом с нашенской невзрачной могилкой. А впрочем, какая там нержавейка? Могилка-то у тебя Сема завалящая будет, затопчут её в конце концов, дорожку поперёк проложив, а памятник — деревянная пирамидка. Не покрасят ни разу, не прополют. Низ отгниёт, он весь и завалится в бурьян лежать, зарастёт травой забвения. Некому за могилкой ходить будет, ох, некому! Если змеюка подколодная Ирма притащится когда на родительский день с дочкой от Макушки, но будто бы твоей родной сироткой, изображая вдовушку печальную, так им прямо в ухо-то как гаркну: «Пшли вон отсель, не вашенский я родитель!».
— Молчи, зараза!
Ирма перестала всхлипывать, а Клементовский напротив тоненько завизжал, изображая побитую в кровь собачонку, и подволакивая заднюю, будто парализованную ножонку, страстно от души проклиная род людской на все колена вперёд вплоть до конца света включительно, забился в адски чёрную подкроватную мглу. В итоге Сёме пришлось идти спать на ирмину койку, куда она возвращаться отказывалась самым решительным образом, тем самым обменявшись с ней и половинками комнаты.
Страница 3 из 3
