Только переезд открывает тебе глаза на то, как много в твоем жилище скопилось разного хлама. Ладно, мебель, одежда, посуда — они, конечно, нужны. Ну, пусть диски, книги, фотоаппарат и ноутбук, цветы в горшках, пустые горшки без цветов, два телефонных аппарата, папины инструменты, мамина бижутерия, утюг, занавески, сушилка для белья и портрет Дерека в бумажной рамке. Но бесконечные сумки, корзинки, ведра, ящики, коробки — доверху набитые мелким и крупным, бесформенным, облезлым, линялым, наполовину ломанным барахлом?
Добавить в моё избранное
9 мин, 37 сек 10654
Примостившись на ступенях, Элик завороженно смотрел, как родители по частям вытряхивают из дома его вещевую душу.
Почти все предназначалось на выброс. Огромная гора у подъезда ощетинилась ножками стульев, торшерами и вениками. В машину папа запихал только три чемодана, два — в багажник, и один, самый громоздкий, на заднее сидение.
— Куда мы едем? — спросил Элик, когда за окном автомобиля качнулись и поплыли знакомая улица с полусонными, зашторенными домами, и лестница, похожая на корабельную мачту, и гнутый столб, и машущая рукой соседка. — Далеко?
— Очень далеко, — улыбнулся отец. — На край мира, как выражается твоя мама. Я тебе рассказывал: мы переезжаем в другой город. Я буду работать в больнице, а тебя запишем в новую школу. Туда, где ребята любят учиться. Договорились?
— Да ну… — недоверчиво протянул мальчик.
У взрослых никогда не разберешь, то ли они шутят, то ли держат тебя за дурачка. Любой первоклашка скажет, что мир круглый, у него нет краев. Элик учился во втором классе. Новой школы он чуть-чуть боялся, зато о старой не грустил ни минуты. Ему там не нравилось, казалось неуютно и неловко, как филину в тесной, освещенной прожекторами клетке. Недоброе внимание учителей и презрительная зависть ребят были платой за ту легкость, с которой Элик схватывал материал.
«Плохая школа, — говорил отец, — жлобская». Но снялись с насиженного места они вовсе не из-за нее, а из-за Дерека и маминой депрессии. Что означает это слово, Элик до конца не понимал, заметил только, что мама стала какая-то деревянная, а потом и вовсе потемнела и скрючилась, как горелый свечной фитиль. Мальчик беспокоился — не болеет ли, но отец объяснял, что она тоскует по Дереку.
Они ехали весь день и всю ночь. То карабкались вверх по серпантину, то спускались в пологие низины, в закатные и жемчужные луга, взлетали по гибким мостам и ползли сквозь клочковатый и плотный, будто мокрый синтепон, туман. Родители сменяли друг друга за рулем, а Элик дремал, положив голову на чемодан, и не видел, как автомобильные фары прорубают узкий коридор то в сплошной черноте леса, то в призрачном сиянии городов, как светофоры и фонари выплескивают на дорогу радужные пятна света.
Перед восходом солнца он уснул по-настоящему, крепко. Когда открыл глаза, за окном нежно серебрилось утро — студеное, как глоток колодезной воды. Позади светлой стеной вздымался сосновый лес. Впереди лепились друг к дружке, тесно, точно ласточки на проводах, домики с плоскими крышами. Плоскими казались и сами здания. Коренастые, придавленные низким, клубящимся небом, они словно норовили растечься по земле. На многих крышах росли трава и деревья. Единственное высокое строение — готической архитектуры костел — упиралось шпилем в облака.
— Ну вот, мы и приехали! — воскликнул отец. Элик радостно захлопал ресницами, и даже мама растянула губы в сухой дрожащей улыбке.
Дом словно ждал их, блестя моховым крылечком, черный от дождей снаружи, но уютный, точно согретый блеском свечей, внутри. Его как будто только что покинули люди, оставили распахнутым и теплым, бархатным от пыли, сонным и задумчивым.
Окруженный пятью стульями, грубоватый, но добротный стол на кухне, буфет из светлого дерева, такой же шкаф в гостиной и узкий шкафчик в прихожей. В спальнях — резные кровати. Двустворчатое трюмо. Все сосновое, солнечное.
— И кто тут жил раньше? — удивилась мама. — Вся мебель как новая… А электричество? Я хочу включить плиту, приготовить чего-нибудь горячего. А вы пока разбирайте вещи, мальчики.
Элик с отцом таскали коробки, а потом все вместе ели суп из консервов, который после дорожной сухомятки показался сказочно вкусным.
— Нравится тебе здесь, сынок? — ласково спросила мама, рассеянно шаркая ложкой по пустой тарелке.
Мальчик кивнул с полным ртом.
— Завтра пойду в школу.
— Да ты что? — рассмеялся отец. — Тут уже начались каникулы!
После обеда Элик с книгой примостился на крыльце. Не комиксы какие-нибудь и не рассказы, а учебник математики. Вдруг в жлобской школе успели пройти меньше, чем в новой? Он решил прочитать несколько параграфов вперед. За его спиной, в доме, позвякивала посуда, громыхали ящики, хлопали дверцы буфета и шкафов. Лодыжки щекотали сухие травинки.
— Эй! Привет!
Элик вздрогнул и выронил книжку. Перед ним стоял тощий вихрастый мальчик, пяти-или шестиклассник, в расстегнутой джинсовой куртке и полотняных брюках непонятного оттенка, но ближе к зеленому. Одних лет с Дереком и чем-то его неуловимо напоминающий — хотя Дерек был повыше и поплотнее.
— Я Хайниц, — прищурился паренек. — А ты, значит…?
— Элик.
Они пожали друг другу руки, как старые друзья.
— Давно приехали? Откуда? Надолго ли к нам? Дом купили или сняли?
Хайниц забросал Элика вопросами, а тот, запинаясь, отвечал.
Почти все предназначалось на выброс. Огромная гора у подъезда ощетинилась ножками стульев, торшерами и вениками. В машину папа запихал только три чемодана, два — в багажник, и один, самый громоздкий, на заднее сидение.
— Куда мы едем? — спросил Элик, когда за окном автомобиля качнулись и поплыли знакомая улица с полусонными, зашторенными домами, и лестница, похожая на корабельную мачту, и гнутый столб, и машущая рукой соседка. — Далеко?
— Очень далеко, — улыбнулся отец. — На край мира, как выражается твоя мама. Я тебе рассказывал: мы переезжаем в другой город. Я буду работать в больнице, а тебя запишем в новую школу. Туда, где ребята любят учиться. Договорились?
— Да ну… — недоверчиво протянул мальчик.
У взрослых никогда не разберешь, то ли они шутят, то ли держат тебя за дурачка. Любой первоклашка скажет, что мир круглый, у него нет краев. Элик учился во втором классе. Новой школы он чуть-чуть боялся, зато о старой не грустил ни минуты. Ему там не нравилось, казалось неуютно и неловко, как филину в тесной, освещенной прожекторами клетке. Недоброе внимание учителей и презрительная зависть ребят были платой за ту легкость, с которой Элик схватывал материал.
«Плохая школа, — говорил отец, — жлобская». Но снялись с насиженного места они вовсе не из-за нее, а из-за Дерека и маминой депрессии. Что означает это слово, Элик до конца не понимал, заметил только, что мама стала какая-то деревянная, а потом и вовсе потемнела и скрючилась, как горелый свечной фитиль. Мальчик беспокоился — не болеет ли, но отец объяснял, что она тоскует по Дереку.
Они ехали весь день и всю ночь. То карабкались вверх по серпантину, то спускались в пологие низины, в закатные и жемчужные луга, взлетали по гибким мостам и ползли сквозь клочковатый и плотный, будто мокрый синтепон, туман. Родители сменяли друг друга за рулем, а Элик дремал, положив голову на чемодан, и не видел, как автомобильные фары прорубают узкий коридор то в сплошной черноте леса, то в призрачном сиянии городов, как светофоры и фонари выплескивают на дорогу радужные пятна света.
Перед восходом солнца он уснул по-настоящему, крепко. Когда открыл глаза, за окном нежно серебрилось утро — студеное, как глоток колодезной воды. Позади светлой стеной вздымался сосновый лес. Впереди лепились друг к дружке, тесно, точно ласточки на проводах, домики с плоскими крышами. Плоскими казались и сами здания. Коренастые, придавленные низким, клубящимся небом, они словно норовили растечься по земле. На многих крышах росли трава и деревья. Единственное высокое строение — готической архитектуры костел — упиралось шпилем в облака.
— Ну вот, мы и приехали! — воскликнул отец. Элик радостно захлопал ресницами, и даже мама растянула губы в сухой дрожащей улыбке.
Дом словно ждал их, блестя моховым крылечком, черный от дождей снаружи, но уютный, точно согретый блеском свечей, внутри. Его как будто только что покинули люди, оставили распахнутым и теплым, бархатным от пыли, сонным и задумчивым.
Окруженный пятью стульями, грубоватый, но добротный стол на кухне, буфет из светлого дерева, такой же шкаф в гостиной и узкий шкафчик в прихожей. В спальнях — резные кровати. Двустворчатое трюмо. Все сосновое, солнечное.
— И кто тут жил раньше? — удивилась мама. — Вся мебель как новая… А электричество? Я хочу включить плиту, приготовить чего-нибудь горячего. А вы пока разбирайте вещи, мальчики.
Элик с отцом таскали коробки, а потом все вместе ели суп из консервов, который после дорожной сухомятки показался сказочно вкусным.
— Нравится тебе здесь, сынок? — ласково спросила мама, рассеянно шаркая ложкой по пустой тарелке.
Мальчик кивнул с полным ртом.
— Завтра пойду в школу.
— Да ты что? — рассмеялся отец. — Тут уже начались каникулы!
После обеда Элик с книгой примостился на крыльце. Не комиксы какие-нибудь и не рассказы, а учебник математики. Вдруг в жлобской школе успели пройти меньше, чем в новой? Он решил прочитать несколько параграфов вперед. За его спиной, в доме, позвякивала посуда, громыхали ящики, хлопали дверцы буфета и шкафов. Лодыжки щекотали сухие травинки.
— Эй! Привет!
Элик вздрогнул и выронил книжку. Перед ним стоял тощий вихрастый мальчик, пяти-или шестиклассник, в расстегнутой джинсовой куртке и полотняных брюках непонятного оттенка, но ближе к зеленому. Одних лет с Дереком и чем-то его неуловимо напоминающий — хотя Дерек был повыше и поплотнее.
— Я Хайниц, — прищурился паренек. — А ты, значит…?
— Элик.
Они пожали друг другу руки, как старые друзья.
— Давно приехали? Откуда? Надолго ли к нам? Дом купили или сняли?
Хайниц забросал Элика вопросами, а тот, запинаясь, отвечал.
Страница 1 из 3
