Только переезд открывает тебе глаза на то, как много в твоем жилище скопилось разного хлама. Ладно, мебель, одежда, посуда — они, конечно, нужны. Ну, пусть диски, книги, фотоаппарат и ноутбук, цветы в горшках, пустые горшки без цветов, два телефонных аппарата, папины инструменты, мамина бижутерия, утюг, занавески, сушилка для белья и портрет Дерека в бумажной рамке. Но бесконечные сумки, корзинки, ведра, ящики, коробки — доверху набитые мелким и крупным, бесформенным, облезлым, линялым, наполовину ломанным барахлом?
Добавить в моё избранное
9 мин, 37 сек 10655
Странное чувство, как будто Дерек вернулся и разговаривает с ним, усиливалось с каждым словом. От хрупкого, как тростинка, мальчугана исходила ясная и уверенная аура старшинства, в которую хотелось окунуться, как в прогретую солнцем реку, и плыть, повинуясь течению и не думая ни о чем.
— Ты похож на моего брата, — признался Элик.
— У тебя есть старший брат? — оживился Хайниц.
— Был. Он погиб три месяца назад. Попал под фургон мороженщика, — Элик зажмурился, в который раз представив, как расписанная в цвета радости машина со сладким грузом в одно мгновение превращается в убийцу. Глухой удар, всплеск, словно на землю опрокинули бочонок с маслом, крик Дерека и кровь на асфальте. — С тех пор мама и папа не разрешают покупать мороженое, — он вздохнул. — А я его люблю. Сто лет, кажется, не ел мороженого. Оно мне даже по ночам снится.
— Я принесу завтра утром, — быстро сказал Хайниц. — Какое ты любишь? Пломбир? Эскимо? Клубничное? Сливочное с ванилью и с кусочками шоколада? Как насчет лимонного в стаканчике?
— Отлично, — Элик облизнулся. — Спасибо тебе. Так вот, когда Дерек умер, мама заскучала. Все время повторяла, что не может больше жить в городе и готова уехать на край мира. Это по ее выходит, что очень далеко. Вот мы сюда и приехали.
Хайниц опустил голову и пару минут молча разглядывал сбитые носки своих кроссовок.
— А ведь она права, — произнес, наконец. — Тут он и есть. Немного пройти — туда, — он мотнул головой в сторону леса, — и будет самый настоящий край. Только жутко это… Один раз увидишь — второй не захочешь.
— Врешь, — насупился Элик.
Но странный мальчик не врал. Таких прозрачных глаз не бывает у того, кто лжет, и таких крошечных, суровых морщинок у рта и вертикальных — между бровей. С подобным выражением лица говорят о чем-то очень-очень серьезном и уж точно не придуманном.
— Могу показать тебе, завтра. Только захвати фонарик. Там темно, даже днем.
— Где?
— На краю мира.
Как-то, года полтора назад, Дерек взял брата ночью на кладбище. Проба мужества. Детская глупость. Они бродили по темным аллейкам, среди могил, и было совсем не страшно, наоборот — спокойно и красиво. Элик запомнил скорбные фигуры мадонн и ангелов, мраморные лица и крылья, точно живые в мерцающем свете красных огоньков, ладони, сложенные в тихой молитве, запах цветов, и земли, и талого воска, и скрип щебня под ногами. Мама потом долго ругала их обоих, смахивая слезы, одновременно плача и смеясь, а Элик не мог понять — почему? На кладбище нет ничего опасного.
Другое дело — отправиться туда, где кончается все. Откуда можно упасть и никогда-никогда больше не вернуться обратно.
— Пойду, — сказал Элик, и от собственной смелости у него захватило дух. — А ты, правда, не сочиняешь? Земля-то круглая, мы в школе учили, да и взрослые все говорят…
— Взрослые! — передразнил Хайниц. — Они тебе про аиста не рассказывали? А про зубную фею? Про Санта Николауса с мешком подарков и ватной бородой?
Элик потупился и молчал. Не далее чем позавчера он получил от зубной феи монетку — плату за выпавший молочный зуб.
— Они только и норовят, что задурить нам головы, эти взрослые, — уверенно продолжал Хайниц. — Что учителя, что предки. Круглая Земля — это же надо такое выдумать! Ты что, сам не заметил, какие у нас дома — сплюснутые, как черепахи? А небо — если забраться на крышу больницы и встать на цыпочки, можно дотянуться до туч. Знаешь, какие они на ощупь? Холодные и мокрые, будто тряпки, которыми в школе вытирают с доски. Осенью небосвод опускается совсем низко — так что его и сводом-то назвать нельзя. Плоский, будто крышка. Небокрышка. И тогда шпиль костела втыкается в нее и прокалывает дырку, и звезды сыплются на город, как перья из рваной подушки. По утрам дворники выметают их с тротуаров, вместе с осенними листьями. Поэтому зимы у нас беззвездные, черные, как нутро колодца. Если что и светит ночами, то только луна и снег. А весной рождаются молодые звезды.
— Вот заливаешь! — восхитился Элик. — Так и Дерек не умел.
— Да правда это, правда, — рассмеялся Хайниц. — Завтра сам увидишь и поймешь. Если конечно, не струсишь. Смотри, не забудь: фонарик и попить чего-нибудь. А мороженое за мной.
Весь остаток дня Элик ходил взволнованный и счастливый. Познакомился с соседской девочкой Миррой, и сыном булочника Хансом, и близнецами Штефельбергами, которые выгуливали по школьному двору немецкую овчарку. Облазил все улицы, все потаенные уголки. Правда, на крышу подняться и небо потрогать не удалось — ну да ничего, успеется. В городке на краю земли само время текло по-другому, даря забытую радость, и каждый второй большой мальчик напоминал старшего брата, и каждый дом был сосновым изнутри — даже костел и больница, в которой собирался работать отец, а солнце сияло тускло, словно лампочка под засиженным насекомыми плафоном.
— Ты похож на моего брата, — признался Элик.
— У тебя есть старший брат? — оживился Хайниц.
— Был. Он погиб три месяца назад. Попал под фургон мороженщика, — Элик зажмурился, в который раз представив, как расписанная в цвета радости машина со сладким грузом в одно мгновение превращается в убийцу. Глухой удар, всплеск, словно на землю опрокинули бочонок с маслом, крик Дерека и кровь на асфальте. — С тех пор мама и папа не разрешают покупать мороженое, — он вздохнул. — А я его люблю. Сто лет, кажется, не ел мороженого. Оно мне даже по ночам снится.
— Я принесу завтра утром, — быстро сказал Хайниц. — Какое ты любишь? Пломбир? Эскимо? Клубничное? Сливочное с ванилью и с кусочками шоколада? Как насчет лимонного в стаканчике?
— Отлично, — Элик облизнулся. — Спасибо тебе. Так вот, когда Дерек умер, мама заскучала. Все время повторяла, что не может больше жить в городе и готова уехать на край мира. Это по ее выходит, что очень далеко. Вот мы сюда и приехали.
Хайниц опустил голову и пару минут молча разглядывал сбитые носки своих кроссовок.
— А ведь она права, — произнес, наконец. — Тут он и есть. Немного пройти — туда, — он мотнул головой в сторону леса, — и будет самый настоящий край. Только жутко это… Один раз увидишь — второй не захочешь.
— Врешь, — насупился Элик.
Но странный мальчик не врал. Таких прозрачных глаз не бывает у того, кто лжет, и таких крошечных, суровых морщинок у рта и вертикальных — между бровей. С подобным выражением лица говорят о чем-то очень-очень серьезном и уж точно не придуманном.
— Могу показать тебе, завтра. Только захвати фонарик. Там темно, даже днем.
— Где?
— На краю мира.
Как-то, года полтора назад, Дерек взял брата ночью на кладбище. Проба мужества. Детская глупость. Они бродили по темным аллейкам, среди могил, и было совсем не страшно, наоборот — спокойно и красиво. Элик запомнил скорбные фигуры мадонн и ангелов, мраморные лица и крылья, точно живые в мерцающем свете красных огоньков, ладони, сложенные в тихой молитве, запах цветов, и земли, и талого воска, и скрип щебня под ногами. Мама потом долго ругала их обоих, смахивая слезы, одновременно плача и смеясь, а Элик не мог понять — почему? На кладбище нет ничего опасного.
Другое дело — отправиться туда, где кончается все. Откуда можно упасть и никогда-никогда больше не вернуться обратно.
— Пойду, — сказал Элик, и от собственной смелости у него захватило дух. — А ты, правда, не сочиняешь? Земля-то круглая, мы в школе учили, да и взрослые все говорят…
— Взрослые! — передразнил Хайниц. — Они тебе про аиста не рассказывали? А про зубную фею? Про Санта Николауса с мешком подарков и ватной бородой?
Элик потупился и молчал. Не далее чем позавчера он получил от зубной феи монетку — плату за выпавший молочный зуб.
— Они только и норовят, что задурить нам головы, эти взрослые, — уверенно продолжал Хайниц. — Что учителя, что предки. Круглая Земля — это же надо такое выдумать! Ты что, сам не заметил, какие у нас дома — сплюснутые, как черепахи? А небо — если забраться на крышу больницы и встать на цыпочки, можно дотянуться до туч. Знаешь, какие они на ощупь? Холодные и мокрые, будто тряпки, которыми в школе вытирают с доски. Осенью небосвод опускается совсем низко — так что его и сводом-то назвать нельзя. Плоский, будто крышка. Небокрышка. И тогда шпиль костела втыкается в нее и прокалывает дырку, и звезды сыплются на город, как перья из рваной подушки. По утрам дворники выметают их с тротуаров, вместе с осенними листьями. Поэтому зимы у нас беззвездные, черные, как нутро колодца. Если что и светит ночами, то только луна и снег. А весной рождаются молодые звезды.
— Вот заливаешь! — восхитился Элик. — Так и Дерек не умел.
— Да правда это, правда, — рассмеялся Хайниц. — Завтра сам увидишь и поймешь. Если конечно, не струсишь. Смотри, не забудь: фонарик и попить чего-нибудь. А мороженое за мной.
Весь остаток дня Элик ходил взволнованный и счастливый. Познакомился с соседской девочкой Миррой, и сыном булочника Хансом, и близнецами Штефельбергами, которые выгуливали по школьному двору немецкую овчарку. Облазил все улицы, все потаенные уголки. Правда, на крышу подняться и небо потрогать не удалось — ну да ничего, успеется. В городке на краю земли само время текло по-другому, даря забытую радость, и каждый второй большой мальчик напоминал старшего брата, и каждый дом был сосновым изнутри — даже костел и больница, в которой собирался работать отец, а солнце сияло тускло, словно лампочка под засиженным насекомыми плафоном.
Страница 2 из 3
