Только переезд открывает тебе глаза на то, как много в твоем жилище скопилось разного хлама. Ладно, мебель, одежда, посуда — они, конечно, нужны. Ну, пусть диски, книги, фотоаппарат и ноутбук, цветы в горшках, пустые горшки без цветов, два телефонных аппарата, папины инструменты, мамина бижутерия, утюг, занавески, сушилка для белья и портрет Дерека в бумажной рамке. Но бесконечные сумки, корзинки, ведра, ящики, коробки — доверху набитые мелким и крупным, бесформенным, облезлым, линялым, наполовину ломанным барахлом?
Добавить в моё избранное
9 мин, 37 сек 10656
И не верилось, что где-то совсем рядом находится нечто настолько чудовищное, что взрослые не смеют даже заикаться об этом.
Хайниц пришел рано. Увидев его из окна, Элик наспех запихал в рот полбутерброда и в одной тенниске выскочил на крыльцо. Фонарик и бутылку с водой он еще с вечера положил в рюкзак.
— Куртку возьми, окоченеешь, — велел Хайниц. — Это здесь тепло, а там — бррр… А пока — налетай! — он протянул Элику обернутый разноцветной фольгой запотевший брусок.
Мальчики направились к лесу, туда, где сквозь низкорослые сосны с узкими кронами и почти белыми стволами сочился мутный туман. Петляя во мху, в гущу стволов убегала тропинка.
— Ты, наверное, думаешь, зачем взрослые лгут собственным детям? — говорил Хайниц. — Я тоже сначала не понимал, а потом догадался, что они ведь не нас — они сами себя обманывают. Люди не хотят знать, что у мира есть край. Можно ведь с ума сойти от страха, если себе представить. Раз он есть — значит, кто-нибудь обязательно с него сорвется рано или поздно, верно?
Элик не отвечал, потому что всеми ощущениями и мыслями ушел в лимонное мороженое. Ему было холодно, и сладко, и больно, как будто не фруктовый лед, а жизнь Дерека таяла у него во рту. Он и не заметил сначала, что вокруг становится темнее, хотя кроны сосен уже не закрывают солнце — обглоданные ветром и туманом, лишенные хвои, они торчат беспомощно во все стороны голыми палками. Мох побелел. Стволы покрылись лишайниками.
— Край, он не просто так, — говорил Хайниц, и голос его звучал гулко и пусто, — он человека меняет. Кто хоть раз там постоял — никогда не будет таким, как прежде.
Элику чудилось, что идут они много часов, но не прямо, а словно зигзагами или по замысловатой спирали. Дорогу то и дело пересекали толстые корни.
— Уже ночь, — прошептал Элик. Отчего-то ему было боязно говорить вслух.
— Нет, что ты! — Хайниц согнул руку и поднес к его лицу часы со светящимся циферблатом. — Время считывать умеешь? Двенадцать десять, полдень. Здесь всегда так, — он включил фонарик, и тонкий луч побежал вперед них по тропинке, выхватывая из мрака жидкие кустики мха, сухие ветки, комочки красной глины. — Все, мы почти у цели. Дальше — иди один, а я подожду тебя здесь. На край надо одному.
— Почему? — дрожа, спросил Элик.
— Так положено. Тропинка впереди узкая, вдвоем не протиснуться. Да не бойся, ступай, там пара метров осталась.
И он побрел, спотыкаясь, стуча зубами, стискивая в карманах онемевшие кулачки. Мир съежился, сплющился настолько, что облака лежали у Элика на плечах, а макушку холодил озоновый ветер.
Плотная серая небокрышка захлопнулась, наглухо запечатав мертвый лес. Фонарик куда-то делся, и тропинка угадывалась только по бледному свечению лишайников на древесных стволах. Элик шел и вдруг остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Мрак сделался непроницаемым, давил на зрачки, но мальчик знал, что стоит на краю обрыва, потому что ощущение пропасти под ногами невозможно спутать ни с каким другим.
Хотелось развернуться, закричать, убежать — но Элик застыл, не в силах двинуться с места, не смея пошевелиться. Все звуки умерли, только откуда-то снизу, из глубокой-глубокой пустоты, доносился плеск первозданного океана.
Хайниц пришел рано. Увидев его из окна, Элик наспех запихал в рот полбутерброда и в одной тенниске выскочил на крыльцо. Фонарик и бутылку с водой он еще с вечера положил в рюкзак.
— Куртку возьми, окоченеешь, — велел Хайниц. — Это здесь тепло, а там — бррр… А пока — налетай! — он протянул Элику обернутый разноцветной фольгой запотевший брусок.
Мальчики направились к лесу, туда, где сквозь низкорослые сосны с узкими кронами и почти белыми стволами сочился мутный туман. Петляя во мху, в гущу стволов убегала тропинка.
— Ты, наверное, думаешь, зачем взрослые лгут собственным детям? — говорил Хайниц. — Я тоже сначала не понимал, а потом догадался, что они ведь не нас — они сами себя обманывают. Люди не хотят знать, что у мира есть край. Можно ведь с ума сойти от страха, если себе представить. Раз он есть — значит, кто-нибудь обязательно с него сорвется рано или поздно, верно?
Элик не отвечал, потому что всеми ощущениями и мыслями ушел в лимонное мороженое. Ему было холодно, и сладко, и больно, как будто не фруктовый лед, а жизнь Дерека таяла у него во рту. Он и не заметил сначала, что вокруг становится темнее, хотя кроны сосен уже не закрывают солнце — обглоданные ветром и туманом, лишенные хвои, они торчат беспомощно во все стороны голыми палками. Мох побелел. Стволы покрылись лишайниками.
— Край, он не просто так, — говорил Хайниц, и голос его звучал гулко и пусто, — он человека меняет. Кто хоть раз там постоял — никогда не будет таким, как прежде.
Элику чудилось, что идут они много часов, но не прямо, а словно зигзагами или по замысловатой спирали. Дорогу то и дело пересекали толстые корни.
— Уже ночь, — прошептал Элик. Отчего-то ему было боязно говорить вслух.
— Нет, что ты! — Хайниц согнул руку и поднес к его лицу часы со светящимся циферблатом. — Время считывать умеешь? Двенадцать десять, полдень. Здесь всегда так, — он включил фонарик, и тонкий луч побежал вперед них по тропинке, выхватывая из мрака жидкие кустики мха, сухие ветки, комочки красной глины. — Все, мы почти у цели. Дальше — иди один, а я подожду тебя здесь. На край надо одному.
— Почему? — дрожа, спросил Элик.
— Так положено. Тропинка впереди узкая, вдвоем не протиснуться. Да не бойся, ступай, там пара метров осталась.
И он побрел, спотыкаясь, стуча зубами, стискивая в карманах онемевшие кулачки. Мир съежился, сплющился настолько, что облака лежали у Элика на плечах, а макушку холодил озоновый ветер.
Плотная серая небокрышка захлопнулась, наглухо запечатав мертвый лес. Фонарик куда-то делся, и тропинка угадывалась только по бледному свечению лишайников на древесных стволах. Элик шел и вдруг остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Мрак сделался непроницаемым, давил на зрачки, но мальчик знал, что стоит на краю обрыва, потому что ощущение пропасти под ногами невозможно спутать ни с каким другим.
Хотелось развернуться, закричать, убежать — но Элик застыл, не в силах двинуться с места, не смея пошевелиться. Все звуки умерли, только откуда-то снизу, из глубокой-глубокой пустоты, доносился плеск первозданного океана.
Страница 3 из 3
