Чертовски не люблю убираться у себя в комнате. Мало того, что она съёмная, что окна выходят на смердящие мусорные баки, которые по приказу кого-то решили поставить именно под моей квартиркой; что за окном круглые сутки пасмурно; что это первый этаж и постоянный лай собак и скребущихся бомжей в мусоре не отстаёт от меня ни на секунду, в довесок к этим прелестям я вынужден убирать волосы за своей любимой по всей квартире. Но поймите, это звучит не странно, если разобраться в деталях.
Добавить в моё избранное
68 мин, 42 сек 16883
Вопль был таким неожиданным, что, резко похолодев всем телом и душой, я подпрыгнул на месте.
— Помоги! — уже хрипела Людмила Петровна, видимо, обращаясь напрямую ко мне, в какой-то судорожной агонии, забыв моё имя.
Недолго думая, я буквально вынес кулаком закрытую на щеколду дверь хозяйки квартиры, и, оказавшись в её комнате, увидел уж через чур сюрреалистичную картину. Сначала мне показалось, что Людмила Петровна, словно Дэвид Копперфильд сама собой зависла в воздухе. Но потом я всё понял. Вокруг её шеи были обмотаны спутанные, чёрные волосы, длинная их копна уходила вверх, под потолок, перебрасывалась через трубу, и такой же блестящей, натянутой словно струна, полоской устремлялась вниз к окну и скрывалась за подоконником. Таким образом, Любовь Петровна была словно подвешена на верёвке из волос, которые стягивали её шею. Лицо женщины, и без того не сильно прекрасное, напоминало смятую бумажную маску, — до того оно перекосилось. Кожа побагровела, глаза закатились — зрачков не было видно, а вены на шее так набухли, что, кажется, ещё чуть-чуть и лопнут, забрызгая тёмной кровью всю квартиру, прекратив мучения хозяйки. Она болтала ногами, билась в истерике, руками ухватившись за тёмную копну волос. На полу были разбросаны осколки разбитой вазы и тарелок. Поодаль, на старом ковре валялись три розы, бутоны которых блестели от капелек воды. Я навсегда запомнил эту картину и теперь вспоминаю её, словно увидел всё это в прокуренном кабаке, сквозь сигаретную дымку.
Увидев всё это, я и сделал только, что вскрикнул и остался стоять на месте, в глубочайшем приступе шока. Какой бы сволочью не была Людмила Петровна, даже она не заслуживала такой смерти. Смерти от чего? От непонятно откуда оживших волос, в которые словно сам дьявол вселился. Потом, будто кто-то щёлкнул пальцами у меня над ухом, я встрепенулся и заметался по комнате, ещё не зная, что именно мне нужно. Благо, на прикроватном столике стояла небольшая металлическая коробочка со всяким хламом, в ней я увидел огромные портные ножницы и, выхватив их, зачем-то прижал к груди, снова широко-раскрытыми глазами наблюдая жуткую и в то же время странную картину. Потом второй щелчок, и я помню, как не без страха очутился около бьющегося в конвульсиях тела, подвешенного над землёй. Хрипы становились всё тише, взмахи ногами не такими мощными, как секунд десять назад, а из носа, я заметил, стекала алая струйка крови. Я стоял около натянутой копны волос и буквально чувствовал, как вибрирует воздух, соприкасаясь со зловещими волосами.
Медлить было нельзя. Зажмурив глаза, я вонзился ножницами в широкую струну волос, но всё, что я почувствовал, как мои руки завибрировали, а ножницы непонятной силой завернуло в дугу, а потом и вовсе сломало их напополам. Я сделал шаг назад и заорал в отчаянье, прижался к холодной стене, попутно наступив на осколок вазы и порезав ногу. Снова находясь в ступоре и сковавшем меня страхе, я наблюдал последние секунды жизни Людмилы Петровны. Сначала вдоль тела повисла одна её рука, потом вторая, ещё немного покачавшись и замерев. Глаза так и остались быть широко раскрытыми, смотря куда-то сквозь все стены дома в одинокую и холодную вечность. Рот был приоткрыт и уже совсем не хрипел. Теперь Людмила Петровна не выдавливала сквозь отверстия лица воздух. Воздуха в лёгких не осталось и никогда уже не будет в них. Тёмно-красное лицо, струйка крови под носом и вылезшие из орбит глаза, — вот мои последние воспоминания о нашей квартирантке, Людмиле Петровне. Я бы так и остался, прилипнув у стене, смотреть на эту ужасную картину. Но волосы, сделав своё дело, ослабили хватку, и грузное тело женщины с диким грохотом упало на пол, свернувшись в какой-то неестественно позе. Этот шум разбудил меня и сорвал оковы с моих конечностей. Я лишь на секунду посмотрел на повисшую через трубу копну волос, подёргиваемую ветром, будто и не было в ней той вибрирующей грубой силы, а потом в панике кинулся бежать из этого проклятого дома, даже позабыв нацепить кроссовки.
Я вышиб дверь подъезда, снеся кого-то на своём гордом пути самурая-беглеца. Я пересёк улицу, проделав своим телом новый пешеходный переход в том месте, где его никогда не существовало. Мне вторили нервные сигналы машин и ругательства недовольных моим поступком водителей. Я пробежал по бульвару, свернул за угол и попал в какой-то ветхий, вонючий двор; один из тех, где помойки и пьяные застолья прекрасно дружат с постиранным бельём, чумазыми детьми и старой развалюхой, поднимающей клубы тёмного, больного дыма прямо в атмосферу. Миновав все эти прелести, я снова оказался на какой-то небольшой улочке. Пропахав и через неё, я споткнулся о бордюр и с визгом (мне несвойственным) полетел в какую-то яму. Два раза кувыркнувшись и неудачно приземлившись на подогнутую ногу, я, тяжело дыша, смотрел на голубое небо, с приколотыми к нему лоскутами светло-серых облаков. Сердце моё колотилось, то ли от усталости, то ли от страха, я ещё тогда не понял.
— Помоги! — уже хрипела Людмила Петровна, видимо, обращаясь напрямую ко мне, в какой-то судорожной агонии, забыв моё имя.
Недолго думая, я буквально вынес кулаком закрытую на щеколду дверь хозяйки квартиры, и, оказавшись в её комнате, увидел уж через чур сюрреалистичную картину. Сначала мне показалось, что Людмила Петровна, словно Дэвид Копперфильд сама собой зависла в воздухе. Но потом я всё понял. Вокруг её шеи были обмотаны спутанные, чёрные волосы, длинная их копна уходила вверх, под потолок, перебрасывалась через трубу, и такой же блестящей, натянутой словно струна, полоской устремлялась вниз к окну и скрывалась за подоконником. Таким образом, Любовь Петровна была словно подвешена на верёвке из волос, которые стягивали её шею. Лицо женщины, и без того не сильно прекрасное, напоминало смятую бумажную маску, — до того оно перекосилось. Кожа побагровела, глаза закатились — зрачков не было видно, а вены на шее так набухли, что, кажется, ещё чуть-чуть и лопнут, забрызгая тёмной кровью всю квартиру, прекратив мучения хозяйки. Она болтала ногами, билась в истерике, руками ухватившись за тёмную копну волос. На полу были разбросаны осколки разбитой вазы и тарелок. Поодаль, на старом ковре валялись три розы, бутоны которых блестели от капелек воды. Я навсегда запомнил эту картину и теперь вспоминаю её, словно увидел всё это в прокуренном кабаке, сквозь сигаретную дымку.
Увидев всё это, я и сделал только, что вскрикнул и остался стоять на месте, в глубочайшем приступе шока. Какой бы сволочью не была Людмила Петровна, даже она не заслуживала такой смерти. Смерти от чего? От непонятно откуда оживших волос, в которые словно сам дьявол вселился. Потом, будто кто-то щёлкнул пальцами у меня над ухом, я встрепенулся и заметался по комнате, ещё не зная, что именно мне нужно. Благо, на прикроватном столике стояла небольшая металлическая коробочка со всяким хламом, в ней я увидел огромные портные ножницы и, выхватив их, зачем-то прижал к груди, снова широко-раскрытыми глазами наблюдая жуткую и в то же время странную картину. Потом второй щелчок, и я помню, как не без страха очутился около бьющегося в конвульсиях тела, подвешенного над землёй. Хрипы становились всё тише, взмахи ногами не такими мощными, как секунд десять назад, а из носа, я заметил, стекала алая струйка крови. Я стоял около натянутой копны волос и буквально чувствовал, как вибрирует воздух, соприкасаясь со зловещими волосами.
Медлить было нельзя. Зажмурив глаза, я вонзился ножницами в широкую струну волос, но всё, что я почувствовал, как мои руки завибрировали, а ножницы непонятной силой завернуло в дугу, а потом и вовсе сломало их напополам. Я сделал шаг назад и заорал в отчаянье, прижался к холодной стене, попутно наступив на осколок вазы и порезав ногу. Снова находясь в ступоре и сковавшем меня страхе, я наблюдал последние секунды жизни Людмилы Петровны. Сначала вдоль тела повисла одна её рука, потом вторая, ещё немного покачавшись и замерев. Глаза так и остались быть широко раскрытыми, смотря куда-то сквозь все стены дома в одинокую и холодную вечность. Рот был приоткрыт и уже совсем не хрипел. Теперь Людмила Петровна не выдавливала сквозь отверстия лица воздух. Воздуха в лёгких не осталось и никогда уже не будет в них. Тёмно-красное лицо, струйка крови под носом и вылезшие из орбит глаза, — вот мои последние воспоминания о нашей квартирантке, Людмиле Петровне. Я бы так и остался, прилипнув у стене, смотреть на эту ужасную картину. Но волосы, сделав своё дело, ослабили хватку, и грузное тело женщины с диким грохотом упало на пол, свернувшись в какой-то неестественно позе. Этот шум разбудил меня и сорвал оковы с моих конечностей. Я лишь на секунду посмотрел на повисшую через трубу копну волос, подёргиваемую ветром, будто и не было в ней той вибрирующей грубой силы, а потом в панике кинулся бежать из этого проклятого дома, даже позабыв нацепить кроссовки.
Я вышиб дверь подъезда, снеся кого-то на своём гордом пути самурая-беглеца. Я пересёк улицу, проделав своим телом новый пешеходный переход в том месте, где его никогда не существовало. Мне вторили нервные сигналы машин и ругательства недовольных моим поступком водителей. Я пробежал по бульвару, свернул за угол и попал в какой-то ветхий, вонючий двор; один из тех, где помойки и пьяные застолья прекрасно дружат с постиранным бельём, чумазыми детьми и старой развалюхой, поднимающей клубы тёмного, больного дыма прямо в атмосферу. Миновав все эти прелести, я снова оказался на какой-то небольшой улочке. Пропахав и через неё, я споткнулся о бордюр и с визгом (мне несвойственным) полетел в какую-то яму. Два раза кувыркнувшись и неудачно приземлившись на подогнутую ногу, я, тяжело дыша, смотрел на голубое небо, с приколотыми к нему лоскутами светло-серых облаков. Сердце моё колотилось, то ли от усталости, то ли от страха, я ещё тогда не понял.
Страница 5 из 19
