Волосы

Где-то в районе пяток чувствовалась сырость и прохлада. «В носках бежал… Красавчик!» — подумалось мне. Чувства приходили постепенно, одно за другим, как детишки на день рождения своего толстого нелюбимого одноклассника, чтобы пожрать вкусного тортика. Последним на этот праздник«съедения самого себя» пришло осознание. Вместе с болью в вывихнутой ноге, оно пришло последним и набросилось на меня, как самый прожорливый из гостей, съедая самое вкусное — белковый крем с верхушек моего творожного мозга.

Я думал, лёжа на сырой траве в каком-то овраге под дорогой, что Любовь Петровна мертва, что её задушила копна взбесившихся оживших волос. В этот момент меня чуть не схватила дикая истерика от осознания всей абсурдности и невероятности ситуации. Я хотел смеяться до потери сознания, но какой-то ком, подступивший к горлу, не давал мне этого сделать. Вместо того, я лишь дёргался в каком-то приступе, подступившей вдруг тошноты и безудержного веселья. Потом я подумал о том, что покинул открытую настежь квартиру, что всё: документы, телефон, всё осталось там. Что завтра к утру домой вернётся Катя и будет… Что же тогда будет? Встретит ли её живая и здоровая Любовь Петровна, нервно рассказывая моей девушке, что её любимый «поехал крышей» и убежал из дому, или она тоже станет жертвой удушающих волос? От последней мысли у меня кожа покрылась маленькими точками, именуемыми в народе«мурашками». Все эти душевные скитания привели меня к ужасающей мысли: нужно вернуться и посмотреть. На крайний случай забрать всё необходимое, позвонить Кате и потом в полицию.

— Алло, здравствуйте, я хочу сообщить об убийстве у меня дома. Мою соседку задушили волосы. Что? Нет, я не писаюсь в штаны по ночам и у меня не стекает слюна вдоль подбородка. Это — истинная правда.

Да уж, после такого признания, вместо полиции по моему адресу приедут белые воины и, поработив моё немногочисленное войско, увезут полководца в ближайшее отделение психиатрии. Но вернуться надо. Эта мысль не покидала мой рассудок, меня тянуло туда, тянуло убедиться, что я не больной и что Людмила Петровна лежит задушенная посреди своей комнаты. Потом я что-нибудь придумаю, потом я выкручусь. Но строить бесплотные догадки — самое мучительное.

На том и порешив сам с собою, я с трудом встал и направился обратно к дому. В ужасе и страхе я убежал метров на пятьсот от дома до оврага, где споткнулся и упал. Теперь идти было гораздо тяжелее. Давала знать о себе повреждённая нога и босые ноги. Люди то и дело оборачивались на меня, считая, видимо, за пьянчугу, который, после бурной ночи, проспав в канаве, возвращается домой. Миновав все дворики и, даже, перейдя дорогу в положенном месте, я остановился за небольшим деревом, смотря на дверь подъезда моего дома. Всё было относительно тихо, не считая парочки собак, да какой-то бабульки с сумкой в руках. Оглянувшись, сам не зная зачем, по сторонам, я направился к подъезду. Немеющей рукой открыл дверь и медленно поднялся на четвёртый этаж. Дверь в квартиру была не заперта. Я смотрел на неё, чувствуя, как прежние оковы снова огибают мои конечности, как сердце обволакивает пеленой страха и заставляет его биться сильнее, биться так, будто маленьким молоточком кто-то невидимый наносил быстрые удары по грудной клетке оттуда, изнутри. Я похолодел всем телом, покрылся испариной пота, облизнул вдруг пересохшие губы и сглотнул слюну. Со стороны, теперь, меня можно было принять за наркомана, уничтожаемого очередной ломкой.

Именно теперь, я почувствовал, что никогда в жизни не смогу зайти в эту квартиру. Внутренняя блокировка мне не даст. Это как фобия. Если в мире где-то и есть квартирофобия, то я ею заболел. Причём симптомы проявляются именно на конкретную квартиру.

Так я стоял и трясся, покрываясь литрами пота, а потом… А потом дверь квартиры распахнулась. Ожидая увидеть всё, что угодно (Любовь Петровну, Катю, Волосяного монстра), я в какой-то душевной коме молча сделал шаг назад и вцепился рукой в перила так, что те рисковали быть вырваны с корнём. Но из квартиры появился тот, кого я, в принципе, ожидать мог, но совсем позабыл о его существовании.

На меня пялился наш участковый. Старший лейтенант Тычков. Собственной персоной.

Я сидел в душном кабинетике Тычкова, скрестив руки и уставившись в пол. Участковый курил, смотря в окно, изредка бросая на меня нервный взгляд, отрывисто задавал ну уж совсем, как по мне, глупые вопросы.

— Ничерта не понимаю, Павел, — гнусавил он, — ты мне расскажешь всё, как было? Дело-то нешутошное.

Как все сговорились, подумал я, где вы были, когда в школе преподавали русский язык и грамматику. Я молчал.

— Так и будешь молчать? Я позвоню в отдел полиции, пусть они с тобой разбираются. Ну? Будешь говорить? — он повысил голос, а пепел с его сигареты упал на пол.

Что я ему скажу, — вертелось в голове, — что женщину задушили волосы, вдруг ожившие и начавшие расти, как кусок сдобы?