Чертовски не люблю убираться у себя в комнате. Мало того, что она съёмная, что окна выходят на смердящие мусорные баки, которые по приказу кого-то решили поставить именно под моей квартиркой; что за окном круглые сутки пасмурно; что это первый этаж и постоянный лай собак и скребущихся бомжей в мусоре не отстаёт от меня ни на секунду, в довесок к этим прелестям я вынужден убирать волосы за своей любимой по всей квартире. Но поймите, это звучит не странно, если разобраться в деталях.
Добавить в моё избранное
68 мин, 42 сек 16885
Всё то время, что мы провели вместе с Тычковым, после нашей неожиданной встречи в подъезде, я молчал. Я молчал, когда он голосом чикагского шерифа сообщил мне, что нужно пройти в участок. Я молчал всю дорогу до отделения, когда старший лейтенант гордой поступью вёл меня через две улицы, будто он героически задержал давно разыскиваемого преступника. Я молчал и сейчас, вот уже пятнадцать минут сидя молча в его кабинете, выламывая себе пальцы и слушая гнусавые уговоры рассказать всё как было. Я вертел в голове различные истории. Такие истории, чтобы и казались правдой, но хоть как-то походили на реальность. Но ничего не приходило в голову. Перед глазами всё время вставало багровое лицо Любовь Петровны и натянутые через трубу волосы. Умопомрачительная реальность, ничего не скажешь.
Тычков был до одури туп, до фанатизма болел своей карьерой, которая продвигалась на должности участкового со скоростью черепахи под дозой морфия. Он был маленький, черноволосый толстячок, с такими же маленькими глазками, в которых была абсолютная пустота. Пустота, в которой плескались две чаши весов; на одной из них громоздились не вылизанные волосатые зады полковников, а на другой уголовный кодекс, с вырванными кое-где страницами. Душа Тычкова — это один чёрный сгусток зависти и злости, желания ловить государственных преступников. Желания, которое было раздавлено мелкими кражами сигарет в ларьке и спящими бомжами на улице. Такова должность участкового, думал я. Если Фемида — это закон, то участковый — это ноготь на её ноге. За такие мысли я буду заплёван миллионами участковых по всей стране, но тогда я судил лишь по одному Тычкову, — не самому лучшему представителю данной профессии.
— Паша… — он назидательно посмотрел на меня, туша окурок о банку из-под кофе, которая служила ему пепельницей, — в квартире обнаружен труп немолодой женщины, соседи слышали крики и звуки борьбы в её комнате. Потом многие видели, как ты выбегаешь из квартиры в состоянии, близкому к панике. Потом соседи вызывают меня, я обнаруживаю пустую квартиру и труп, в комнате бардак и никого. Из всего этого я делаю вывод, что последней живую Любовь Петровну видел именно ты. Понимаешь? Все улики против тебя…
Мне было почему-то наплевать на все его хиленькие умозаключения. Всё это я прекрасно понимал. Но как-то не хотелось оказаться в тюрьме из-за кучки человеческой ДНК, убивающей толстеньких домохозяек.
— На месте уже работают криминалисты и полиция. Они установят причину смерти и найдут нужные улики; я в этом не сомневаюсь, — жужжал над головой Тычков, бродя туда-сюда по своему прокуренному кабинету, — если ты во всём сознаешься и расскажешь, как всё было, то срок скостят. А главное зачем? Зачем нужно было убивать беззащитную женщину, объясни?
Этот жук уже всё решил для себя, подумал я, переубеждать его бесполезно. В своей маленькой, черноволосой головке, в этих вечных грёзах и мечтах, он уже напяливает на свою грудь стопудовую медаль «За отвагу». С ним было не о чем разговаривать. Я решил действовать осторожно и медленно.
— Криминалисты и полиция там, значит?
— И что с того?
— Я хочу признаться во всём им, товарищ участковый, — улыбнулся я, зная, как сейчас припечёт у него в пятой точке.
Тычков заморгал и начал заикаться. Всё пошло не по его безупречному плану.
— По-подождите, Павел. Я… я не могу Вас туда отвести прямо сейчас, Вы… Вы задержаны. Я… я Вас задержал, поэтому…
— Поэтому, как участкового нашего района я считаю Вас лгуном и коррумпированным засранцем! — как приятно было видеть Тычкова, который на глазах позеленел и уменьшился в размерах.
— Что… Что? Вы оскорбили должностное лицо!
— Можешь добавить это к моему сроку. Я ничего тебе не собираюсь говорить, я признаюсь только полицейским. Тем, кто будет расследовать моё дело. А если нет, если ты не доставишь меня к ним прямо сейчас, я разобью твою мелкую рожу и убегу отсюда. Мне это будет очень легко. Видал, как я задушил ту бабку, а?
Бедный участковый побледнел и кроме нечленораздельных звуков, я больше ничего от него не слышал. Его крысиная душонка сжалась вместе с телом, а само тело не имело понятия, что делать в таких ситуациях. Руки бесцельно шарили по столу, а маленькая головка то поднимала на меня свои чёрненькие глазки, то тряслась, словно у сломанной марионетки.
— Ну же, лейтенант! Будет тебе честь и слава. Только отведи меня на мою квартиру к полицейским. Я им во всё признаюсь. Ну, хочешь, закуй меня в наручники, если не доверяешь. Смелее, Тычков! — я улыбнулся и протянул руки к участковому, давая понять, что готов повиноваться и не сделаю ему ничего, если он поступит так, как я сказал.
Что-то треснуло в его полицейской головке, и он, плюнув прямо на пол (уж не знаю, чем был продиктован этот жест), достал из кармана браслеты и очень ловко застегнул мне их за спиной.
Тычков был до одури туп, до фанатизма болел своей карьерой, которая продвигалась на должности участкового со скоростью черепахи под дозой морфия. Он был маленький, черноволосый толстячок, с такими же маленькими глазками, в которых была абсолютная пустота. Пустота, в которой плескались две чаши весов; на одной из них громоздились не вылизанные волосатые зады полковников, а на другой уголовный кодекс, с вырванными кое-где страницами. Душа Тычкова — это один чёрный сгусток зависти и злости, желания ловить государственных преступников. Желания, которое было раздавлено мелкими кражами сигарет в ларьке и спящими бомжами на улице. Такова должность участкового, думал я. Если Фемида — это закон, то участковый — это ноготь на её ноге. За такие мысли я буду заплёван миллионами участковых по всей стране, но тогда я судил лишь по одному Тычкову, — не самому лучшему представителю данной профессии.
— Паша… — он назидательно посмотрел на меня, туша окурок о банку из-под кофе, которая служила ему пепельницей, — в квартире обнаружен труп немолодой женщины, соседи слышали крики и звуки борьбы в её комнате. Потом многие видели, как ты выбегаешь из квартиры в состоянии, близкому к панике. Потом соседи вызывают меня, я обнаруживаю пустую квартиру и труп, в комнате бардак и никого. Из всего этого я делаю вывод, что последней живую Любовь Петровну видел именно ты. Понимаешь? Все улики против тебя…
Мне было почему-то наплевать на все его хиленькие умозаключения. Всё это я прекрасно понимал. Но как-то не хотелось оказаться в тюрьме из-за кучки человеческой ДНК, убивающей толстеньких домохозяек.
— На месте уже работают криминалисты и полиция. Они установят причину смерти и найдут нужные улики; я в этом не сомневаюсь, — жужжал над головой Тычков, бродя туда-сюда по своему прокуренному кабинету, — если ты во всём сознаешься и расскажешь, как всё было, то срок скостят. А главное зачем? Зачем нужно было убивать беззащитную женщину, объясни?
Этот жук уже всё решил для себя, подумал я, переубеждать его бесполезно. В своей маленькой, черноволосой головке, в этих вечных грёзах и мечтах, он уже напяливает на свою грудь стопудовую медаль «За отвагу». С ним было не о чем разговаривать. Я решил действовать осторожно и медленно.
— Криминалисты и полиция там, значит?
— И что с того?
— Я хочу признаться во всём им, товарищ участковый, — улыбнулся я, зная, как сейчас припечёт у него в пятой точке.
Тычков заморгал и начал заикаться. Всё пошло не по его безупречному плану.
— По-подождите, Павел. Я… я не могу Вас туда отвести прямо сейчас, Вы… Вы задержаны. Я… я Вас задержал, поэтому…
— Поэтому, как участкового нашего района я считаю Вас лгуном и коррумпированным засранцем! — как приятно было видеть Тычкова, который на глазах позеленел и уменьшился в размерах.
— Что… Что? Вы оскорбили должностное лицо!
— Можешь добавить это к моему сроку. Я ничего тебе не собираюсь говорить, я признаюсь только полицейским. Тем, кто будет расследовать моё дело. А если нет, если ты не доставишь меня к ним прямо сейчас, я разобью твою мелкую рожу и убегу отсюда. Мне это будет очень легко. Видал, как я задушил ту бабку, а?
Бедный участковый побледнел и кроме нечленораздельных звуков, я больше ничего от него не слышал. Его крысиная душонка сжалась вместе с телом, а само тело не имело понятия, что делать в таких ситуациях. Руки бесцельно шарили по столу, а маленькая головка то поднимала на меня свои чёрненькие глазки, то тряслась, словно у сломанной марионетки.
— Ну же, лейтенант! Будет тебе честь и слава. Только отведи меня на мою квартиру к полицейским. Я им во всё признаюсь. Ну, хочешь, закуй меня в наручники, если не доверяешь. Смелее, Тычков! — я улыбнулся и протянул руки к участковому, давая понять, что готов повиноваться и не сделаю ему ничего, если он поступит так, как я сказал.
Что-то треснуло в его полицейской головке, и он, плюнув прямо на пол (уж не знаю, чем был продиктован этот жест), достал из кармана браслеты и очень ловко застегнул мне их за спиной.
Страница 7 из 19
