Крысы

Вода доставала Оскару до подбородка, и он моментально почувствовал возле своего лица какое-то движение, а затем довольно ощутимый толчок чего-то сопящего, влажного и усатого в щеку. «Крыса!» — мелькнуло в голове бедного пленника подземелья и он попытался ухватить руками наглую хищницу. Плененная крыса яростно забилась в его ослабевших пальцах и, больно укусив за руку, вырвалась на свободу. Да, он уже не в состоянии был удержать в ослабевших руках сильное увертливое животное, а тем более задушить его. Оскар очень ослаб и еле передвигался. Он снова нырнул, набрав в легкие побольше насыщенного углеродом, смрадного подвального воздуха. На этот раз ему сопутствовала удача и Оскар нащупал на дне крупный осколок бутылочного стекла. Спрятав стекло за пазуху и поминутно отгоняя снующих туда-сюда по поверхности воды крыс, он медленно приблизился к стене подземелья и попытался снова взобраться на трубы. Это ему, однако, не удалось из-за того, что он был ужасно слаб и истощен. Оскар сделал еще несколько попыток, поминутно оскальзываясь и с проклятиями падая в воду. Крысы на трубах и в воде, почуяв его критическое положение, засуетились еще сильнее, предвкушая скорый обильный ужин. О том, чтобы залезть на трубу не могло быть и речи. На это не было уже ни сил, ни времени. Еще минута-другая и крысы просто-напросто разорвали бы его на части. Оскар быстро выхватил из-за пазухи найденный осколок стекла и стал решительно резать им кисть своей левой руки. Острая нечеловеческая боль пронзила все его тело. Оскар взревел как раненый зверь и все равно, впившись глубоко зубами в собственное плечо, едва не потеряв сознание от нестерпимой муки, которой он добровольно сам себя подвергал, — резал и резал, рвал стеклом неподдающиеся сухожилия и хрустящие под его орудием кости. Он знал, что как бы не велика была боль в разрезаемой стеклом руке, эта боль — ничто по сравнению с болью предсмертной, после которой неминуемо наступает самое страшное — небытие! Оскар не понимал, что небытие приносит конец страданию, что предсмертная боль порою длится какие-нибудь доли секунды, в отличие от боли не предсмертной, которая иной раз продолжается всю жизнь. И стоит ли называть жизнью постоянную мучительную боль, предпочитая ее смерти, то есть фактическому избавлению от беспрерывных мук и страданий? И не лучше ли, чем отпиливать себе руку, — перерезать горло?

Но нет, человек будет барахтаться до последнего, любыми способами цепляясь за жизнь. Впрочем, как и все сущее на планете, полноправной частью которого и является человек. Для него нет вопроса: быть или не быть? Этот вопрос придумали полусумасшедшие фантазеры для доверчивых дураков. Пока есть движение — есть жизнь. Когда не будет жизни — не будет движения. Человек не может сказать: двигаться или не двигаться? так как прекратить движение не в его власти. Он всего лишь — жалкая шестеренка в сложном механизме мироздания. «Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно!» Но ни одна звезда не может потухнуть по своему желанию. Отрезав наконец-то кисть своей левой руки, Оскар с искаженным гримасой ужасной боли лицом, покрытым крупными каплями холодного пота, бросил ее на съедение крысам и, прижимая брызжущую кровью рану ко рту, поспешно пошел дальше по подземелью. Он слышал за спиной плеск воды и шумную возню крыс, дерущихся за добычу, и ужас от крысиного кровавого пиршества придавал ему силы. К тому же, его несколько подкрепила кровь, которую он выпил, прижимая ко рту культю левой руки. У него было теперь немного времени, пока крысы будут пожирать свою добычу, и за это время ему необходимо отыскать выход из мрачного подземелья. Выход, без сомнения, был где-то рядом, так как грязная вода в проходе заметно пошла на убыль и по лицу его несколько раз уже робко скользнул невесть откуда взявшийся ветерок. Приободренный надеждой на возможное скорое избавление, Оскар перестал думать о плохом, случившемся с ним в этом проклятом месте. А из хорошего на память приходила только виденная перед тем как он свалился в подвал сказочная женщина. Она высоко поднимала рукой подол юбки, обнажая выше колен свои молочно-белые ноги, и шла по коридору вдоль ручья с нечистотами. Она как будто указывала путь Оскару и не ее вина, что на этом пути оказалась яма. Ведь, если копают ямы, значит, они тоже кому-нибудь нужны? Иначе, разве бы мы ценили ровное место, если бы ям не было?

Оскар просветленно приближался к своей цели, хоть она всё еще была скрыта от его глаз густой темнотою. Оскар шел и думал о той женщине, которую, возможно, никогда уже не увидит в этой жизни, как и кисть своей левой руки, отданную на съедение крысам. Пожертвовав часть, он сохранил целое. Целое было важнее части. У него еще было много других частей, из которых и состоит целое. Важно только не пропустить момент, когда отдаваемые одна за другой части, собственно, и превращаются в само целое, а целое, теряя одну свою часть за другой, в конце концов, становится частью.