Я прислонил велосипед к столбу и развернул карту, которую мне вручили у Кольсона, Миввинса и Миввинса. Это была карта Кента и части Суррея, но служащий, который дал мне её, уверял, что в Кенте будет полегче…
Добавить в моё избранное
16 мин, 33 сек 15077
— Он… не шевелился… больше, — повторила она. Наступило молчание, очень долгое, невыносимо тягостное; потом она громко всхлипнула и бросилась мне на грудь.
— Мой любимый, мой прекрасный… ты сделал это… ради меня!
Я мягко оттолкнул её.
— Мне нужно уходить. Не жалей ни о чём, Флоренс, ибо и я ни о чём не сожалею. Пусть исполнится судьба. Прощай!
— Нет!
Она заперла дверь.
Она задала мне лишь один вопрос насчёт моего «преступления» и сделала это единственный раз.
— Труп?
— В реке, — пробормотал я, — Ужасно, правда!
— Прекрасно.
Я ожидал, что мисс Би предложит мне сумму, необходимую для морского путешествия, которое могло бы меня развеять.
Ничего подобного. Несколько дней спустя мы отбыли из Рагглтона в Донкастер и через три недели поженились.
Никогда не было пары более прекрасной, более счастливой. Жена моя была очень богата и запретила мне искать работу. Год спустя у нас родился мальчик.
Лаонелу было год и десять месяцев, когда однажды Флоренс вернулась с прогулки в страшном волнении.
— Дейв, ты уверен, что Альфред мёртв?
Я изумлённо посмотрел на неё.
— Ну конечно, дорогая. Почему ты спрашиваешь?
— Потому что я видела его!
— Невозможно!
— И, однако, это так. Я шла вдоль кладбищенской стены, и вдруг открылась калитка и он оказался передо мной. Это был он: рыжие волосы, противные усики.
— Простое совпадение, — пробормотал я.
— Нет, о нет! Он ухмыльнулся и вдруг своим жутким фальцетом послал мне ругательство, страшное ругательство, которое я от него услышала в тот день.
Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног; я узнал, что такое настоящий ужас.
Несколько дней спустя Флоренс, сидевшая у окна, вдруг издала страшный крик:
— Вот он!
Наступили сумерки, в сгустившемся сумраке кричал козодой. Я прижался лицом к окну.
В вечернем тумане медленно удалялась едва различимая человеческая фигура — Альфред Хевнрок.
Но сумерки и туман чаще всего обманывают наши глаза призрачными фантасмагориями.
Дейв, любимый!
Я больше не могу! Он вернулся. Он преследует меня. Он требует. Он угрожает. Я должна уступить ради тебя, мой любимый, ради нашего Лайонела. Я ухожу с ним. Я не верю, чтобы мы когда-либо увиделись.
Да смилостивится надо мной бог!
Твоя несчастная Флоренс. Три года назад я получил это письмо и с тех пор перечитываю его каждый день. Флоренс не вернулась. Она не вернётся никогда. Я чувствую это, я это знаю. Нельзя безнаказанно искушать дьявола.
Лайонел растёт, у него огненно-рыжие волосы и резкий скрипучий голос. Сколько ни мой его руки горячей водой, они всегда грязные. Он очень злобен и страшно любит деньги, единственное удовольствие для него — новые и блестящие шиллинги. Гуляя с няней, он всегда тянет её на кладбище.
Однажды у соседей угощали вином. Лайонел разглядывал бутылки и вдруг завопил:
— Дайте мне! Дайте мне!
Он показывал на склянку с киршвассером.
А его маленькие друзья зовут его Фредди. Почему?
… О, мой прекрасный Шекспир, как жаль, что я расстался с тобой, и как громко звучат в моём уме, отданном во власть ужаса, твои глубокие и тёмные слова: «На свете, друг Горацио, есть много вещей, которые твоей философии и не снились»…
— Мой любимый, мой прекрасный… ты сделал это… ради меня!
Я мягко оттолкнул её.
— Мне нужно уходить. Не жалей ни о чём, Флоренс, ибо и я ни о чём не сожалею. Пусть исполнится судьба. Прощай!
— Нет!
Она заперла дверь.
Она задала мне лишь один вопрос насчёт моего «преступления» и сделала это единственный раз.
— Труп?
— В реке, — пробормотал я, — Ужасно, правда!
— Прекрасно.
Я ожидал, что мисс Би предложит мне сумму, необходимую для морского путешествия, которое могло бы меня развеять.
Ничего подобного. Несколько дней спустя мы отбыли из Рагглтона в Донкастер и через три недели поженились.
Никогда не было пары более прекрасной, более счастливой. Жена моя была очень богата и запретила мне искать работу. Год спустя у нас родился мальчик.
Лаонелу было год и десять месяцев, когда однажды Флоренс вернулась с прогулки в страшном волнении.
— Дейв, ты уверен, что Альфред мёртв?
Я изумлённо посмотрел на неё.
— Ну конечно, дорогая. Почему ты спрашиваешь?
— Потому что я видела его!
— Невозможно!
— И, однако, это так. Я шла вдоль кладбищенской стены, и вдруг открылась калитка и он оказался передо мной. Это был он: рыжие волосы, противные усики.
— Простое совпадение, — пробормотал я.
— Нет, о нет! Он ухмыльнулся и вдруг своим жутким фальцетом послал мне ругательство, страшное ругательство, которое я от него услышала в тот день.
Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног; я узнал, что такое настоящий ужас.
Несколько дней спустя Флоренс, сидевшая у окна, вдруг издала страшный крик:
— Вот он!
Наступили сумерки, в сгустившемся сумраке кричал козодой. Я прижался лицом к окну.
В вечернем тумане медленно удалялась едва различимая человеческая фигура — Альфред Хевнрок.
Но сумерки и туман чаще всего обманывают наши глаза призрачными фантасмагориями.
Дейв, любимый!
Я больше не могу! Он вернулся. Он преследует меня. Он требует. Он угрожает. Я должна уступить ради тебя, мой любимый, ради нашего Лайонела. Я ухожу с ним. Я не верю, чтобы мы когда-либо увиделись.
Да смилостивится надо мной бог!
Твоя несчастная Флоренс. Три года назад я получил это письмо и с тех пор перечитываю его каждый день. Флоренс не вернулась. Она не вернётся никогда. Я чувствую это, я это знаю. Нельзя безнаказанно искушать дьявола.
Лайонел растёт, у него огненно-рыжие волосы и резкий скрипучий голос. Сколько ни мой его руки горячей водой, они всегда грязные. Он очень злобен и страшно любит деньги, единственное удовольствие для него — новые и блестящие шиллинги. Гуляя с няней, он всегда тянет её на кладбище.
Однажды у соседей угощали вином. Лайонел разглядывал бутылки и вдруг завопил:
— Дайте мне! Дайте мне!
Он показывал на склянку с киршвассером.
А его маленькие друзья зовут его Фредди. Почему?
… О, мой прекрасный Шекспир, как жаль, что я расстался с тобой, и как громко звучат в моём уме, отданном во власть ужаса, твои глубокие и тёмные слова: «На свете, друг Горацио, есть много вещей, которые твоей философии и не снились»…
Страница 5 из 5
