Вы можете представить себе такую сумму — три с половиной миллиона долларов? И такое расстояние — три с половиной миллиона километров? Столько я истратил денег и столько наездил, налетал и наплавал километров, чтобы собрать свою прославленную коллекцию эротического искусства. Только Венеры Милосской нет в моем собрании, даже мне она не по карману…
Добавить в моё избранное
11 мин, 27 сек 3018
Выполненные из светлого просвечивающего мрамора, похожего на тот, который добывают лишь в Европе, в Карраре, и слегка подкрашенного, как это делали еще в Древнем Риме.
— Я стоял и не мог сдвинуться с места. От волнения, от неожиданности, от истомы? Не знаю. — Али отер пот со лба. — Я видел тридцатый грот Аджанты, я побывал в усыпальнице Афродиты Эфесской до того, как она обвалилась, я держал в руках сокровенные листы Рембрандта, Тулуз-Лотрека, Гогена… Но все это, не идет ни в какое сравнение со скульптурами, которые предстали передо мной в этой глуши, Амбуа, штат Огайо! — трагическим голосом завершил он свою тираду. Помолчав, печально добавил: — Даже ваша наскальная панорама, Эндрю…
— Прошу вас, продолжайте, — мягко сказал я. Я прекрасно понимал, что такую степень совершенства эти статуи обрели в глазах самолюбивого турка именно потому, что не достались ему. Я быстро прикинул в уме, сколько мне потребуется времени, что бы добраться до Огайо. Олаф хранил молчание. Тоже недобрый знак, понятно, что в его голове сейчас идет тот же хронометраж.
— Я сделал шаг вперед, что бы потрогать их, — продолжал Али, — и тут у меня за спиной щелкнул ружейный затвор. Я обернулся и оказался лицом к лицу с ним — заскорузлым гением с глазами лунатика, одетым в комбинезон, который вонял так, что перебивал даже запах куриного помета.
— Здравствуйте, мистер! — сказал я. Меня зовут Али, я протянул ему документы, я решил брать быка за рога, кивнул на статуи и спросил, за сколько он согласится продать их.
Тут он, наконец, открыл рот и мрачно проскрипел:
— Они не продаются. Убирайтесь немедленно! Или я пристрелю вас!
Надо сказать, что это произвело на меня впечатление. Было видно, что в любой миг он может спустить курок. Однако я набрался духа и попытался поторговаться. Дело было серьезное, и я сразу предложил двадцать пять тысяч долларов. Этот сумасшедший остервенело, мотнул головой и вскинул ружье. Пятясь к дверям, я сказал: «Пятьдесят тысяч!». Он вонзил мне дуло в живот. Я все же крикнул: «Сто тысяч!» — и бросился вон. Из курятника, как из могилы донеслось: «Они не продаются!»
— Я хорошо знаю людей, — вздохнул Али, — и особенно хорошо — сумасшедших. Тут я редко ошибаюсь. Он сумасшедший… гений, но сумасшедший. Возможно, величайший скульптор со времен Микеланджело… но он свихнулся. И никогда не продаст… никогда!
Назавтра я попытался снова. Я показал ему чек на сто шестьдесят пять тысяч долларов, а он пальнул в меня из двух стволов, к счастью, чуть выше головы. Я со всех ног помчался к моем машине, но он успел перезарядить ружье и две пули просвистели рядом. Этот безумец опять зарядил ружье и, когда я уже выезжал из ворот дал третий залп.
Я вернулся к себе. Это случилось неделю назад. И вот уже семь ночей не могу уснуть. Эти статуи… прекрасные, столь прекрасные… лежат в пыли, в грязи, в соломе… в курятнике… — при этом воспоминании его передернуло, глаза увлажнились…
— И по какому же адресу находится этот сумасшедший дом? — спросил я.
Али вздохнул и назвал его. Все по честному, адрес слышали оба.
Олаф откланялся уже через минуту.
Каюсь, и я был не слишком-то учтив с моим турецким другом, вскоре и я оставил его.
Я ни секунды не сомневался в том, где сейчас находится Олаф: на железнодорожном вокзале, как и все скандинавы, он несколько консервативен, и потому сейчас с невозмутимым видом, но изнывая от нетерпения, сидит в вагоне и ждет отправления.
Я же помчался фрахтовать самолет.
Через 3 часа с того момента, как я покинул Али, я был уже на месте.
Злой, пронзительный ветер гнал по кукурузному полю клочья соломы, поднимал пыль на тропинке, по которой я подошел к дому, было далеко за полночь, но в одном окошке горел свет.
Я постучал, долгая пауза, затем послышались шаги, и я увидел скульптора.
На полу перед ним стоял зажженный фонарь, именно таким я его и представлял по рассказам Али.
Представившись, я сказал:
— Я приехал специально, что бы посмотреть на ваши скульптуры. Нельзя ли…
Лицо его перекосилось от ярости:
— Вон! — рявкнул он. — Прочь! Убирайтесь! Они не продаются!
— Разумеется, разумеется… — вкрадчиво замурлыкал я — Да им и цены нет. Это — произведение гения… и только самый бесчестный человек позволит себе, прийти сюда и торговаться!
Он растерялся и был сбит с толку.
— Э… значит… вы хотите сказать… вы не отберете их у меня?
— Нет, — со всей честностью ответил я — Я слышал… я знаю… это величайший шедевр, кто же посмеет отобрать их у Вас? Единственное, зачем я приехал сюда, это воздать должное создателю этого творения.
Нет, в голове не укладывалось: чтобы этот хорек мог создать что-то прекрасное!
Наверное, поделка, которой грош цена.
— Откуда они узнали? — всхлипнул он. — Приходят, деньги мне суют…
— Я стоял и не мог сдвинуться с места. От волнения, от неожиданности, от истомы? Не знаю. — Али отер пот со лба. — Я видел тридцатый грот Аджанты, я побывал в усыпальнице Афродиты Эфесской до того, как она обвалилась, я держал в руках сокровенные листы Рембрандта, Тулуз-Лотрека, Гогена… Но все это, не идет ни в какое сравнение со скульптурами, которые предстали передо мной в этой глуши, Амбуа, штат Огайо! — трагическим голосом завершил он свою тираду. Помолчав, печально добавил: — Даже ваша наскальная панорама, Эндрю…
— Прошу вас, продолжайте, — мягко сказал я. Я прекрасно понимал, что такую степень совершенства эти статуи обрели в глазах самолюбивого турка именно потому, что не достались ему. Я быстро прикинул в уме, сколько мне потребуется времени, что бы добраться до Огайо. Олаф хранил молчание. Тоже недобрый знак, понятно, что в его голове сейчас идет тот же хронометраж.
— Я сделал шаг вперед, что бы потрогать их, — продолжал Али, — и тут у меня за спиной щелкнул ружейный затвор. Я обернулся и оказался лицом к лицу с ним — заскорузлым гением с глазами лунатика, одетым в комбинезон, который вонял так, что перебивал даже запах куриного помета.
— Здравствуйте, мистер! — сказал я. Меня зовут Али, я протянул ему документы, я решил брать быка за рога, кивнул на статуи и спросил, за сколько он согласится продать их.
Тут он, наконец, открыл рот и мрачно проскрипел:
— Они не продаются. Убирайтесь немедленно! Или я пристрелю вас!
Надо сказать, что это произвело на меня впечатление. Было видно, что в любой миг он может спустить курок. Однако я набрался духа и попытался поторговаться. Дело было серьезное, и я сразу предложил двадцать пять тысяч долларов. Этот сумасшедший остервенело, мотнул головой и вскинул ружье. Пятясь к дверям, я сказал: «Пятьдесят тысяч!». Он вонзил мне дуло в живот. Я все же крикнул: «Сто тысяч!» — и бросился вон. Из курятника, как из могилы донеслось: «Они не продаются!»
— Я хорошо знаю людей, — вздохнул Али, — и особенно хорошо — сумасшедших. Тут я редко ошибаюсь. Он сумасшедший… гений, но сумасшедший. Возможно, величайший скульптор со времен Микеланджело… но он свихнулся. И никогда не продаст… никогда!
Назавтра я попытался снова. Я показал ему чек на сто шестьдесят пять тысяч долларов, а он пальнул в меня из двух стволов, к счастью, чуть выше головы. Я со всех ног помчался к моем машине, но он успел перезарядить ружье и две пули просвистели рядом. Этот безумец опять зарядил ружье и, когда я уже выезжал из ворот дал третий залп.
Я вернулся к себе. Это случилось неделю назад. И вот уже семь ночей не могу уснуть. Эти статуи… прекрасные, столь прекрасные… лежат в пыли, в грязи, в соломе… в курятнике… — при этом воспоминании его передернуло, глаза увлажнились…
— И по какому же адресу находится этот сумасшедший дом? — спросил я.
Али вздохнул и назвал его. Все по честному, адрес слышали оба.
Олаф откланялся уже через минуту.
Каюсь, и я был не слишком-то учтив с моим турецким другом, вскоре и я оставил его.
Я ни секунды не сомневался в том, где сейчас находится Олаф: на железнодорожном вокзале, как и все скандинавы, он несколько консервативен, и потому сейчас с невозмутимым видом, но изнывая от нетерпения, сидит в вагоне и ждет отправления.
Я же помчался фрахтовать самолет.
Через 3 часа с того момента, как я покинул Али, я был уже на месте.
Злой, пронзительный ветер гнал по кукурузному полю клочья соломы, поднимал пыль на тропинке, по которой я подошел к дому, было далеко за полночь, но в одном окошке горел свет.
Я постучал, долгая пауза, затем послышались шаги, и я увидел скульптора.
На полу перед ним стоял зажженный фонарь, именно таким я его и представлял по рассказам Али.
Представившись, я сказал:
— Я приехал специально, что бы посмотреть на ваши скульптуры. Нельзя ли…
Лицо его перекосилось от ярости:
— Вон! — рявкнул он. — Прочь! Убирайтесь! Они не продаются!
— Разумеется, разумеется… — вкрадчиво замурлыкал я — Да им и цены нет. Это — произведение гения… и только самый бесчестный человек позволит себе, прийти сюда и торговаться!
Он растерялся и был сбит с толку.
— Э… значит… вы хотите сказать… вы не отберете их у меня?
— Нет, — со всей честностью ответил я — Я слышал… я знаю… это величайший шедевр, кто же посмеет отобрать их у Вас? Единственное, зачем я приехал сюда, это воздать должное создателю этого творения.
Нет, в голове не укладывалось: чтобы этот хорек мог создать что-то прекрасное!
Наверное, поделка, которой грош цена.
— Откуда они узнали? — всхлипнул он. — Приходят, деньги мне суют…
Страница 2 из 4
