Это не Марина

Поподпрыгивав так с четверть часа, Марина скатилась с кровати и на четвереньках поползла в сторону пакетов. Давно не мытые волосы сосульками висели перед лицом, а глаза посверкивали в темноте, отражая свет из коридора. Когда она доползла до одного из пакетов, то достала оттуда кусок сырого мяса и принялась грызть его, сидя на коленях на полу. Она с трудом отрывала куски ногтями и запихивала их в рот, заглатывая не жуя. Кровь стекала по ее подбородку. Доев, она внушительно рыгнула, судя по тому, как дернулось ее горло.

Закончив трапезу, она взяла стремянку, выкрутила пару лампочек из люстры и шваркнула их об пол. Потом достала банку с селедкой. Аккуратно отодвинув ярлычок, она стала втыкать в каждый кусок по битой стекляшке. Закончив свое увлекательное дело, Марина столь же тщательно закрыла банку. Я отметил, что надо бы не забыть сказать Сереге, что Марина, похоже, решила побаловаться тяжким членовредительством. Также она поступила и с томатной пастой, и с каким-то соусом.

Все было ясно. У Марины сорвало кукушку, не знаю, за один день это случилось, или шиза развивалась у нее давно. Она опасна для окружающих.

Когда я рассказал об этом Сереге, он согласился, что Марину надо лечить. Он поговорил со знающими людьми и записал ее на прием к психиатру в одной из известных и очень дорогих московских клиник. Инженер человеческих душ взял пять косарей за прием, но диагноз не сообщил, сказав только, что дело серьезное и лечить Марину нужно серьезными препаратами, тщательно за ней наблюдая. Серега купил колес еще на десять косарей и стал подсыпать их ей в еду. Он взял на работе отпуск за свой счет, чтобы сидеть с Мариной.

Он пришел ко мне через несколько дней в таком виде, что я подумал, что его самого не помешало бы отправить к светилу психиатрии. От него несло перегаром и застоявшимся табаком, одежда была не стирана и не глажена несколько дней, от лица остались одни глаза с темными кругами. Он начал сбивчивый монолог.

Марина окончательно перестала давать ему спать по ночам. Как только он приходил домой, она выходила из темной комнаты (свет она больше не включала) и мило улыбалась, посверкивая зубами в покачивающемся свете абажура в коридоре. Она ходила за ним везде по квартире: на кухню, в спальню, в зал. Когда Серега ходил в туалет, дверь он запирал, но даже тогда Марина стояла за ней, тяжело дышала с хрипом и царапала дверь. Когда он велел ей прекратить, она мерзко захихикала и убежала в свой темный угол.

Ночью она сначала усыпляла его, поглаживая тонкой рукой с длинными ногтями, а потом, хихикая, щипала и толкала, отчего он просыпался и снова видел эту улыбку. Он зарывался лицом в подушку, а она начинала выть и раскачиваться под светом уличного фонаря. Он пробовал кидаться в нее предметами — она снова хихикала. Он начинал курить ей в лицо — она уползала на четвереньках в другой угол и начинала оттуда выть. Если под утро он забывался неверным, беспокойным сном, она начинала его царапать. Да и спать в последние два дня он больше и не пытался — просто курил одну за одной и пытался забыться в алкоголе.

— Словом, Серег, колеса не подействовали? — задал я очевидный вопрос.

— Никак от слова совсем. Я пытался с ней говорить — она не отвечает или начинает нести какую-то чушь невпопад. Теперь я молчу, она или воет, или хихикает. И то, и другое одинаково омерзительно, поверь на слово.

— А ты пробовал рассказать ее подругам, родным?

— Андрюх, они подумают, что я сам сдвинулся. Вот скажи, ты как отреагировал на то, что я рассказал, что моя жена на самом деле не моя жена, а какая-то ебаная тварь, принявшая ее обличье?

— Серег, я не думаю, что ты сдвинулся, но ты, судя по всему, близок. Посуди сам, такого не бывает, чтобы человека взяли да и подменили. Это Марина, просто она сошла с ума. Может тебе тогда ее в дурку сдать?

— Сдать-то я сдам, но как я добьюсь ответов, кто это и где моя жена?

Я вздохнул. Игра «да, но»… порядком мне надоела. Мне-то какое дело до психозов жены моего приятеля? Я все, что от меня зависело, сделал, теперь все за Серегой. Тот, немного подумав, сказал:

— Да, я попробую куда-нибудь ее определить.

На следующий день Марину увезли в стационар. Нет, не в государственный с ободранными стенами и пружинными кроватями, а в приличный частный, с чистым бельем, удобными матрасами, свободным режимом и относительно гуманным лечением. Серега утверждал, что при прощании она заплакала, когда он обнимал ее. Там ей сейчас же поставили капельницу, и она мирно уснула.

Ночевать он пришел ко мне, и выглядел он явно лучше. Мы выпили за психиатрическое здоровье наше и Марины и легли спать. Мне показалось, что мой друг явно радовался тому, что он в первый раз за две недели нормально поспит.

Утром мы позавтракали пивом и остатками вчерашней закуски. Потом мы включили телевизор, и спокойствие испарилось, как вчерашние капли водки.